Новости
Произведения
Об авторе
Скачать книги
Галерея
Миры
Игры
Форум
На первую страницу  
 
 
Время – московское!

 

 

Глава 6. Икра из крыс

 

 

Март, 2622 г.

Лавовый полуостров

Планета Фелиция, система Львиного Зева

 

 

Подходил к концу второй месяц вынужденных каникул инженера Роланда Эстерсона и Полины Пушкиной на Лавовом полуострове.

Подходила к концу и солнечная зима. Эстерсон с затаенной надеждой ожидал: вот сейчас, вместе с весенним теплом, придут перемены и начнется новая жизнь. Более похожая на человеческую, чем та, которую они вели.

Однако, шли дни – одинаковые, серо-зеленые, зябкие. Проползали ночи – ветреные, черные, как сажа. И ничего не менялось.

Даже температура воздуха.

Плюс двенадцать днем.

Плюс девять – ночью.

Ни один пилот больше не садился на лавовое плато. Ни одного сражения не наблюдали Полина и Эстерсон в небесах над заливом Бабушкин Башмак. И если бы не вертолеты, чей далекий стрекот изредка означивал присутствие Великой Конкордии на планете Фелиция, можно было бы подумать, что война закончилась...

Нет, Эстерсон не жаловался на судьбу. В конце концов, с ним была Полина, чье общество никогда ему не докучало и от одного присутствия которой на душе у него становилось теплее. С другой стороны, именно из-за Полины вязкое болото малоустроенных лесных будней, в котором они сообща погрязли, так сильно угнетало инженера. "Она не заслуживает такой скотской жизни!" – твердил Эстерсон, отправляясь на очередную вылазку за съестным.

– Ну вот, а ты говорил, что война продлится недолго... – вздыхала Полина.

– Бойся Бога! Два месяца – это время маленький!

– Не бойся, а "побойся". Это раз. И, кстати, чтобы все на свете осточертело, двух месяцев вполне достаточно. Это два.

– Пессимизм – нельзя. Пессимизм – вонять! – парировал Эстерсон.

– И чем же он вонять? – изо всех сил сдерживаясь, чтобы не расхохотаться, спрашивала Полина.

– Вонять козлиный дерьмо!

Да-да, как и опасался Эстерсон, у электронного переводчика "Сигурд", стараниями которого он коммуницировал с Полиной с первого дня их знакомства, сдохли батарейки. Пришлось Эстерсону учить русский. В свою очередь снизойти к шведскому Полина отказалась наотрез, сославшись на роковое отсутствие способностей к языкам, а на самом деле – из лени.

К середине марта Эстерсон изрядно продвинулся в этом трудном деле. Хотя и не настолько, чтобы читать в оригинале Набокова или Фета. Впрочем, на то, чтобы в шутку препираться с Полиной, его словарного запаса вполне хватало.

Уроки русского сильно скрашивали жизнь обоим. Полина поминутно взрывалась хохотом, умиляясь каждому выверту в артикуляции инженера. А Эстерсон получал невероятное удовольствие, прислушиваясь к скрипу своих заржавленных мозгов, просчитывающих головоломные спряжения русских глаголов.

Трагикомизм положения состоял еще и в том, что уроки русского осуществлялись через немецкий, который был единственным общим языком для Эстерсона и Полины. Оба знали немецкий посредственно, у обоих он ассоциировался со средней школой, а значит – с зевотой и розгами.

Но выхода не было. Ведь если русское слово "дерево" можно было объяснить ученику и не зная немецкого эквивалента, просто указав на ближайшую пурику, то вот с абстрактными понятиями вроде "красота" или "благочестие" было сложнее...

Лишь одно в уроках русского печалило Эстерсона. А именно то, что ими нельзя заполнить весь день.

Уже на третий час инженер начинал засекаться, путать слова и, как выражалась Полина, "тупить". А Полина, надорвав от смеха живот, чувствовала усталость и отправлялась "полежать". В такие минуты Эстерсон старался не думать о том, как сильно Полина ослабела, исхудала и осунулась.

Впрочем, кто угодно осунулся бы с таким рационом.

Консервированные ананасы и фасоль с мясом – их Эстерсон и Полина прихватили во время своего поспешного бегства с биостанции "Лазурный берег" – были уже месяц как съедены.

От пурики – плодов тех самых опуров, что в изобилии росли поблизости от их землянки – Полину и Эстерсона нефигурально тошнило. А пирамидозуб, которого Эстерсон с энтузиазмом таскал на удочку еще совсем недавно, как назло перестал ловиться. Ну просто совсем. Словно бы вымер.

– И что тут удивительного? К концу зимы они уходят на север, у них период спаривания, – пояснила Полина, в силу своей профессии сведущая в повадках всякой морской твари.

– Надо было отложить, – мрачно отвечал Эстерсон.

– Что отложить?

– Спаривание.

– Такие вещи умеют "откладывать" только хомо сапиенсы.

Исчезновение пирамидозубов из прибрежных вод было в глазах Эстерсона особенно подлым ударом судьбы. Ведь они являлись единственным продуктом питания (кроме галет – но они выдавались теперь по две штуки на день!), который Полина, оказавшаяся чрезвычайно переборчивой, ела с удовольствием.

На какие только ухищрения Эстерсон не шел, чтобы накормить свою подругу! Однажды на самой дальней оконечности полуострова ему посчастливилось найти куст с подвяленными солнцем, суховатыми ягодами круш. Терпким, чуть горьковатым вареньем из этих ягод, отдаленно напоминавших вишни, были забиты все кладовые биостанции. Ободрав руки о шипастые ветви, Эстерсон все же набрал полные карманы ягод и с видом победителя явился к Полине. Однако та есть круш наотрез отказалась.

– Терпеть не могу кислятину!

– Но они спелые!

– Все равно не буду! Вот если бы с сахаром...

– А я буду! – отвечал Эстерсон, жизнерадостно давясь своей добычей. Хотя астроботаник была права – ягоды были не слаще барбариса – он надеялся, что его пример Полину воодушевит. – Очень, очень вкусный!

– Тебе и змеи вкусные, – фыркала Полина и, мученически вздыхая, добавляла. – Вот сейчас бы картошечки вареной... С укропом... Ее как раз выкапывать пора... А эти клоны уродские небось и выкопать не догадаются...

В таких случаях Эстерсон обычно умолкал и отходил подальше. Ему было неловко. В отличие от Полины, он похудел совсем чуть-чуть. Может быть, килограмма на два. Как ни странно, зверский голод, который сопровождал его с первых часов на Лавовом полуострове, он научился с горем пополам утолять.

Помимо пурики, инженер с удовольствием поедал гусениц местной красавицы-бабочки (крылья белые, испод – перламутровый), упитанных, неповоротливых змей (правда, предварительно их проварив), ягоды круш, а также неоперившихся птенцов – выпадышей из неряшливых высоких гнезд птицы, чем-то похожей на удода.

Птенцов этого фелицианского как-бы-удода Эстерсон держал за главный лесной деликатес. Нанижешь на прут пять-шесть выпотрошенных тушек, поджаришь над костром – и готов отменный, нежный шашлык!

Эстерсон знал: если ночью дует сильный северный ветер (а таких ночей было немало), с утра можно смело отправляться за свежей, розовенькой, беспомощно трепыхающейся в траве добычей. Но главное – никого не надо убивать. Почти не надо.

Но Полина от птенцового шашлыка отказывалась наотрез.

– Когда мне будет совсем невмоготу, я пойду на биостанцию и сдамся клонам. Пусть отправляют меня в свой проклятый концлагерь. А покуда у меня есть силы, я эту гадость есть не буду!

– Ну, Полина...

– Никаких "ну"! Как говаривал мой муж Андрей, "у каждой шлюхи есть свои принципы"!

Эстерсон пристыжено опускал голову. В такие минуты он чувствовал себя чем-то средним между людоедом и пожирателем падали. Он стеснялся своей невесть откуда взявшейся неприхотливости.

И все же исключать птенцов из меню Эстерсон не собирался – ему очень не хотелось в лагерь для интернированных лиц. Все, что он мог сделать – это регулярно отдавать свою порцию галет Полине.

Впрочем, нет. Было и еще кое-что. Однажды Эстерсон совершил настоящий подвиг – предпринял вылазку за картошкой.

Безлунной ночью, когда Полина сладко спала, зарывшись головой в подушку, он самостоятельно забрался в скаф и доплыл до биостанции. Там, по-кошачьи таясь, он выбрался из воды и проник в огород, который во дни мира пестовала тогда еще одинокая Полина.

На биостанции – как выяснили Эстерсон с Полиной посредством наблюдений в бинокль – теперь размещался дозор из нескольких солдат. Чем конкретно дозор занимался, сказать было трудно. Но в том, что солдаты там присутствуют – сомневаться не приходилось.

Конструктор забрался на огород через дыру в заборе и выкопал при помощи ножа четыре сухих картофельных куста. Собрал клубни-недомерки в пластиковый мешок, отер холодный пот с расчерченного морщинами лба. Однако стоило Эстерсону приняться за пятый куст, как наконец-то сработал датчик движения – отнюдь не первый из тех, в чей сенсорный радиус инженер попал с начала своей авантюры. Сигнализация была дряхлой и своим паспортным данным давно уже не отвечала.

Сразу же раскричалась сирена.

В домике, где когда-то жила Полина, а теперь квартировали сыны Великой Конкордии, зажегся свет. Эстерсону ничего не оставалось как улепетывать во все лопатки к океану...

Конечно, клоны не ожидали вторжения. И сигнализацию поставили просто потому, что "так положено".

А вот будь они малость порасторопней – Эстерсону не поздоровилось бы.

Да и от Полины – конечно, уже после растроганных слез – он получил темпераментную взбучку. Пришлось пообещать, что картофельные вылазки больше не повторятся...

* * *

Непонятно, чем кончилась бы эта робинзонада для худышки-Полины, если бы через три недели после вынужденной посадки пилота Николая к землянке робинзонов не приблудилась... коза!

Да-да, настоящая коза. Длинношерстая, голодная и шустрая.

Ее призывное блеяние Эстерсон и Полина услышали однажды утром в ближних кустах. Вскоре в ветвях засквозило нечто белое, еще минута – и показалась бородатая мордка животного. Вредные глаза смотрели на людей с любопытством.

– Роло, прошу тебя, прогони эту гадину! – капризно сказала Полина.

– Нет опасности! – авторитетно заметил Эстерсон.

– Все равно я коз ненавижу! Когда я была маленькая, одна такая козюля в зоопарке чуть не откусила мне полпальца!

– Но ты уже не маленькая!

Откуда взялась коза, оставалось только догадываться. На Фелиции дикие козы не водились. Тем более для дикарки коза выглядела слишком ухоженной – ее белая шерсть была не грязнее волос Полины и Эстерсона.

– Я думаю, она появляться из Вайсберг, – предположил Эстерсон.

– Невероятно. Во-первых, это чертовски далеко. А, во-вторых, в консульстве сроду не держали никого, кроме такс и кошек! Когда я представляю себе консула Вильгельма Штраубе – в прошлом пресс-секретаря Венской оперы, уволенного по подозрению в педофилии, – который вычесывает гребешком козу, мне становится ужасно смешно!

– Тогда ее привезти клоны!

– Вот это ближе к истине. Хотели из нее сделать ритуально чистую отбивную, но она, почуяв, какая судьба ее ждет, перегрызла веревку и сбежала!

– Если бы я работал в ведомстве пропаганды, я дал бы передовице название "Общества клонов не выносят даже козы..." – последнюю фразу Эстерсон произнес на немецком, не в силах больше бороться с неподатливыми русскими окончаниями.

Полина заливисто расхохоталась. Эстерсон тоже загоготал – хрипло и взрывчато, как всегда. Коза же наблюдала за дискуссией из кустов. Судя по всему, она была привычна к звукам человеческой речи.

– Не нужно ее прогонять. Нужно оставить.

– Это еще зачем?

– Еда!

– Еда?! Но я не позволю тебе укокошить бедное животное!

– Зачем кокошить? Ее нужно... м-м... – Эстерсон нахмурился, подбирая нужное слово, но ни в русском, ни в немецком отделах его памяти нужного не сыскалось. Однако, инженер все же нашелся и изобразил жестом попеременное потягивание воображаемых сосков.

– Доить? – наконец-то догадалась Полина. – Melken?

– Да!

– А ты уверен, что это самка?

– А кто еще?

– Молодой козлик, самец.

– Нет. Пока нет, – покраснел Эстерсон.

Однако, им повезло. Коза действительно оказалась самкой с внушительным розовым выменем, которое давало литр-полтора отменного сладкого молока каждый день.

Козу было решено назвать Беатриче. Имя предложил Эстерсон – любитель итальянской классики.

– Тогда уже Бе-е-еатриче, – заметила Полина. – Только доить ее сам будешь. Потому что я боюсь!

Беатриче принесла не только калории, но и новые развлечения. Они часами наблюдали за животным, во что бы то ни стало стремящемся занять наивысшую точку пространства. В своем стремлении ввысь Беатриче забиралась даже на низкие развилки некоторых деревьев. При этом смотрелась она настолько комично, что не улыбнуться было невозможно!

– Смотрите, дети, это белочка! – голосом воспитательницы комментировала Полина, указывая на Беатриче, которая поедала перезревшую пурику, уверенно стоя на ветке в трех метрах от земли.

Да, коза оказалась весьма прожорливой. В первые же дни она схарчила траву вокруг полянки, где трапезничали Эстерсон и Полина. Затем уничтожила все молодые побеги на деревьях и кустах. И принялась за только что выстиранную в роднике футболку Полины...

– Твоя коза мне уже вот где стоит! – в сердцах воскликнула Полина, выразительно перерубив ребром ладони свою длинную сильную шею под самым подбородком.

– Молоко – хорошо, значит и коза – хорошо, – возразил рассудительный Эстерсон. – Нормальная коза должна пастись! – конструктор нескромно просиял.

Слово "пастись" он выучил только утром и невероятно этим гордился. Нужно сказать, появление Беатриче внесло новую струю в их занятия русским. Например, Эстерсон без запинки шпарил наизусть детские стишки вроде "Идет коза рогатая" и "Жил-был у бабушки серенький козлик".

– Пусть пасется где-нибудь в другом месте! Скоро она сожрет столько травы и листьев, что нашей маскировке – капут! Наше место начнет подозрительно выглядеть с воздуха!

– И что мне теперь делать? – спросил Эстерсон, напирая на "теперь".

– Как это – что? Уводить ее подальше и пасти! Ты разве не знаешь, что животных нужно пасти?!

– А почему ее должен пасти я, а не ты? Или хотя бы по очереди?

– Ты разве забыл, что я ее боюсь?

– Возможно, я тоже ее боюсь!

– Не боишься! Не надо врать! Вы с ней вчера разве что не целовались! Я все видела!

– Все равно не понимаю – почему я?

– Лучше я сделаю что-нибудь другое. Тоже полезное!

– Например что?

– Например – почитаю! – с этими словами Полина встала с пенька и, тряхнув своими красивыми волосами, поступью особы королевской крови отправилась в землянку.

Эстерсону оставалось только издать сдавленный вопль отчаяния. В иные минуты он искренне сочувствовал первому мужу Полины, погибшему Андрею. Столько лет терпеть эту капризную дамочку, которая думает только о себе и считает, что это в норме вещей! Это же чокнуться можно, в самом деле! Да что она о себе возомнила?

Но проходила минута, и Эстерсон начинал осознавать, что его жалобы притворны. И что он отдал бы десять лет своей скучной конструкторской жизни за то, чтобы прожить с Полиной хотя бы один год из тех, что был прожит ею с Андреем.

Именно так – один к десяти.

А по ночам, когда они лежали с Полиной, крепко обнявшись, в земляной утробе их временного жилища и вслушивались в далекий рокот тяжелых океанских вод, Эстерсон был готов поклясться – двадцать лет жизни за лишний год с Полиной он тоже отдал бы, еще как.

Потом приходил рассвет. Он окрашивал дыру входа сангиновым светом, набухал щебетом птиц, блеянием Беатриче, шорохом кожистой листвы. И Эстерсон неохотно выползал из-под одеяла, бывшего некогда спальным мешком, чтобы отправиться пасти козу.

Лучшим пастбищем в округе была признана могила инженера Станислава Песа. Как-то раз, сидя на могильном холмике с сигаретой в руках (теперь он курил две сигареты в день, а окурки отдавал Беатриче, которая приходила от них в восторг), Эстерсон подумал вот о чем: "Если бы год назад мне сказали, что пройдет совсем немного времени и я буду пасти козу в джунглях "условно обитаемой" планеты Фелиция, я бы еще, наверное, поверил. Но вот в то, что я при этом буду до слез счастлив – в это не поверил бы никогда!"

Не успел Эстерсон освоиться с ролью пастуха, как зарядили дожди – долгие и холодные.

Эстерсон и Полина почти не покидали землянки. Беатриче жалобно блеяла, привязанная снаружи – навес, который соорудил для нее Эстерсон, почти не защищал животное от воды. Коза стояла по колено в буро-коричневой грязи, превратившись из белой, длинноволосой красавицы в грязную глазастую ведьму. На третий день потопа растаяло даже ледяное сердце Полины – Беатриче пригласили под крышу.

– С ней даже лучше, – признала Полина. – Теплее. Еще бы отмыть ее от грязи, ну хотя бы чуточку!

С дождями настроение у Полины стало и вовсе отвратительным. Она больше не огрызалась. Не язвила. Не капризничала. Отказывалась учить Эстерсона глупым русским стишкам. Выходила только по нужде. Остальное же время проводила полулежа, натянув до подбородка одеяло и уставившись на фотографию группы Валаамского, повешенную сбоку от входа.

Поначалу Эстерсон пытался развлекать подругу. Но затем решил предоставить ее депрессии полную свободу маневра. Ведь должны же быть какие-то защитные реакции у психики человека? Может быть, для Полины так лучше?

Бывало, за весь день Полина не говорила Эстерсону ни одной фразы. А однажды сказала за день всего одну. Зато такую, что Эстерсон был уверен: он будет помнить ее столько, сколько будет жив.

– Если бы существовала гарантия, что, если мы сдадимся клонам, они разрешат нам в лагере быть вместе, я бы уже согласилась сдаться... А так, я боюсь, они нас рассадят. В разные клетки. Как морских свинок... По-моему, лучше умереть, чем это.

Эстерсон был тронут до глубины души – ведь так уж получилось, что "о чувствах" они до сих пор ни разу не говорили. Он обнял Полину и крепко прижал к себе.

Вскоре Эстерсон решил сменить тактику. Тот факт, что Полина с ним не говорит, совершенно не означает, что он тоже должен молчать – так решил инженер. И он начал вслух рассуждать. О ходе войны, о движении туч, о разведении коз в неволе.

– Я так много думал в своей жизни, что обязательно должен написать об этом книгу, – говорил Эстерсон, осторожно проводя ладонью по, увы, уже обитаемым кудрям Полины, положившей голову на его колени. – Я так ее и назову – "Книга тысячи думушек". Но, боюсь, это будет неинтересная книга. У интересной книги должно быть другое название...

– Какое же?

– Какое-нибудь яркое. Боевое.

– Ну например?

– Например, "Икра из крыс"!

В этот момент Полина приподнялась на локте и... улыбнулась. Впервые за две недели! Эстерсон улыбнулся ей в ответ. Он почувствовал: серо-черная полоса в их жизни подходит к концу. Но какой полосой сменится эта серо-черная? Розовой? Золотой? Кроваво-красной?

* * *

Наутро дождь, шедший почти сутки без перерыва, прекратился.

Выбравшиеся из своей вонючей норы Полина и Эстерсон с наслаждением подставили грязные тела весеннему солнцу.

Беатриче принялась пожирать молодые побеги. На листьях многоцветно сияли бриллианты дождевых капель.

Но на этом радости нового дня не окончились. Вскоре на поляне появился их старый знакомец сирх Качхид.

Прямоходящий кот с гребнем-стабилизатором на спине и летательными перепонками между лапами выглядел довольным. Эстерсону ничего не оставалось, как вновь пожалеть о смерти своего переводчика "Сигурд". Ведь временами Качхид говорил презабавные вещи!

Одно утешало: Полина с горем пополам умела обходиться в разговорах с сирхами без электронных костылей.

– Так вот вы где, влюбленные бесцветики! – проворковал Качхид и шерсть-хамелеон на его забавной морде приобрела оттенок топленого молока. Насколько успел выучить Эстерсон, эта цветовая гамма отвечала чувству морального удовлетворения. – Вы покинули свой дом и предались аскезе? Вы искали здесь путь к Скрытой Каче?

– Вовсе нет! Мы прятались от однолицых бесцветиков. От тех, которые вырубили ваши деревья!

А почему вы спрятались так близко от своего дома?

– Мы подумали, что именно из-за близости этого места к нашему дому здесь нас не будут искать! – объяснила Полина.

– Это очень мудро! Труднее всего найти то, что рядом! – горячо откликнулся Качхид и принял ораторскую позу. Эстерсону сразу стало ясно, что сейчас сирх будет говорить о главном. – То же самое и со Скрытой Качей, говорю я влюбленным бесцветикам! Когда ты начинаешь ее искать, кажется, что она спрятана глубоко в Море Морей, в Пещере Пещер, куда бедному сирху нет пути... Ты чувствуешь, что ее охраняют кровожадные дварвы! Что она далека! Недоступна! Но когда ты ищешь достаточно долго, ты догадываешься, что Скрытая Кача прячется вовсе не в Море Морей, где дварвы, а в Лесу Лесов. И туда можно дойти, если идти четыреста сорок четыре дня, без отдыха... А когда ты проходишь весь путь до Леса Лесов, ты понимаешь, что Скрытая Кача никогда нигде не пряталась. А сидела у тебя за спиной, пока ты ходил...

– Я вижу, ты далеко продвинулся на своем духовном пути, Качхид! – с одобрением отозвалась Полина. Эстерсон в очередной раз отметил, что в общении с сирхами Полина всегда предстает в своей лучшей ипостаси – деликатной, ласковой, понимающей. И куда только деваются ее извечное критиканство и коленца!

– Далеко продвинулся? Нет, не далеко! Я еще в пути! Мне осталось идти триста сорок три дня, хотя ноги мои уже потеряли силы... – Качхид, иллюстрируя свои слова, опустил лапки, сгорбился и словно бы привял. Его мордка приобрела розово-серый цвет, свидетельствуя о досаде.

– Но я уверена, что ты дойдешь! И найдешь свою Скрытую Качу! – заверила сирха Полина.

– Я тоже в этом уверен! Иначе я не пришел бы к вам слушать музыку! – сирх на глазах приободрился. – И я послушал бы ее! Но та штука, где прячется твоя музыка, оказалась дохлой, как дварв, выброшенный волной на берег!

– Ты хочешь сказать, что ты был на биостанции? – переспросила ошарашенная Полина. – На "Лазурном берегу"?

– Я был там! Но тебя и твоего друга-бесцветика там не нашел. Музыки тоже. Музыка умерла...

– А как же... однолицые бесцветики? – продолжала расспросы Полина. Однолицыми бесцветиками сирх величал клонов потому, что, на взгляд сирха, солдаты-демы были практически неразличимы. – Разве они разрешают заходить в мой дом? Они не мешали тебе искать музыку?

– Там не было однолицых бесцветиков! Там было пусто и мокро. Как будто дварвы съели всех!

– То есть ты хочешь сказать, что на биостанции и сейчас нет ни одного бесцветика? Вообще ни одного?

– Раньше ты думала быстрее, добрая Полина, – сказал Качхид с досадой. – Сама реши, почему именно в твоем доме должны быть однолицые бесцветики, когда их нет уже нигде?

– Как это – "нигде"?

– Остались только бесцветики в вашей далекой деревне...

– Вайсберг?

– Да. Но это – хорошие бесцветики! – объяснил Качхид.

– А куда же делись однолицые бесцветики? Их уничтожили другие бесцветики? Со звезд?

– Я не знаю точно. Я был вдали от скверны, искал Скрытую Качу... Но я знаю – был барарум! И еще много раз барарум-рарум! Огонь среди воды! Очень красиво! А потом однолицые бесцветики пропали. Мой народ радуется и ест качу!

Полина повернула к Эстерсону свое чумазое лицо и прошептала:

– Роло, по-моему, клоны того... пропали! По крайней мере, на нашей станции их уже нет!

– Ты уверена?

– Не уверена... Качхид, конечно, изрядный фантазер... Но не до такой же степени!

– Сейчас я возьму бинокль и все узнаю! – Эстерсон бросился к берегу, проверять.

Через два часа он возвратился к землянке. Его распирало ликование. Он как следует осмотрел окрестности с верхушки самого высокого опура в округе. И не обнаружил ни одной клонской машины. Ни одного клона. Даже конкордианский флаг, гордо реявший на биостанции "Лазурный берег" всю зиму, был приспущен. Неужели войне конец?!

– Пока шел дождь, мы пропустили самое интересное, – сообщил Эстерсон. – Похоже, клоны действительно исчезли. Можно возвращаться!

– Тогда идемте же! Скорее! – Полина по-девчачьи подпрыгнула на месте. Ее глаза сияли. Куда только подевалась вчерашняя мрачная мегера!

– Мы идем слушать музыку, Качхид! Мы идем домой!

Пока Полина, восторженно вскрикивая, собирала их жалкие пожитки, а Качхид рассуждал о коварстве и жадности однолицых бесцветиков, призывая на их головы всевозможные кары ("пожри их дварв!", "придави их гора!", "пусть дварвы катают их головы по дну моря!"), Эстерсон был поглощен более насущными рассуждениями. А именно: поместятся ли Качхид и Беатриче в скаф вместе с ними или же придется совершить для них персональный рейс? А еще он думал о том, что в подвале биостанции наверняка уцелела пыльная бутылка бургундского, пьяной горечью которого они с Полиной отпразднуют свое возвращение в тревожный мир людей.

 

 

 

 
 
 

 

 

 

 

Rambler's Top100
Осенью 2005 г. была написана новая повесть "Дети Онегина и Татьяны". Действие повести происходит в мире трилогии "Завтра война". Рассказ "У солдата есть невеста" вышел в сборнике "Новые легенды 2005" санкт-петербургского издательства "Азбука". Вышел роман "Время – московское!". Книга является последним томом трилогии "Завтра война". Кто победил: мы или Конкордия?