Новости
Произведения
Об авторе
Скачать книги
Галерея
Миры
Игры
Форум
На первую страницу  
 
 
Без пощады

 

 

Глава 5. Наедине с Глаголом

 

 

Февраль, 2622 г.

Долина реки Стикс-Косинус

Планета Глагол, система неизвестна

 

 

А 23 февраля, в День Армии и Флота, случилось чудо. Самое настоящее.

Нет, Злочев не воскрес. И не спустились к нам с небес чины ангельские, чтобы сокрушить огненными мечами нерусь и нежить в лице майора-воспитателя Кирдэра, коменданта Шапура и их насупленных подчиненных. И даже в столовой нас кормили чем всегда – кебабами и киселем.

И все же...

...Она висела на стене нашего барака. Как раз напротив двери.

Она привлекала взгляды – как и всякая красавица.

Она была проста, как и все по-настоящему ценное. Незамысловата, как правда.

И не удивительно, что мы смотрели на нее – на нашу стенгазету – во все глаза.

Мы не сразу решились подойти к ней поближе. А когда подошли, то долго рассматривали ее в почтительном молчании. Читали и перечитывали. Охали и ахали.

И, уверен, каждый из нас втайне размышлял о том, как отблагодарить лейтенантов Покраса и Мухарева за... уверен, не только я затруднялся в выборе единственно верных слов.

"За поднятое настроение?" Нет, все-таки настроение – это что-то сиюминутное.

"За встречу с прекрасным?" Но, хотя наша стенгазета и была прекрасна в каком-то высшем смысле, не требовалось безупречного вкуса эстета Бабакулова, чтобы признать, что портреты Соколова куда прекраснее карандашных рисунков Покраса.

В таком случае, за что же мы должны были благодарить лейтенантов Покраса и Мухарева?

Подходящую формулировку я подобрал лишь спустя несколько часов, попав в пренеприятную переделку. "За возвышение воинского духа". Вот за что.

 

 

Размером наша стенгазета была где-то метр на полтора.

Вверху алела надпись "23 февраля". Под ней, буквами поменьше, было написано "Служу России!" Рядом вился на карандашном ветру наш родной триколор.

Под тщательно выполненной шапкой – Покрас рисовал карандашами, позаимствованными в культблоке (красок там, увы, не нашлось) – помещались материалы, написанные Мухаревым.

Когда я как следует рассмотрел нижний правый угол, у меня дыханье сперло. Потому что там, записанный округлым мухаревским почерком, располагался рассказ о приключениях лейтенанта Пушкина на борту яхты "Яуза". Причем с картинками! С самыми настоящими! Числом две.

На первой я, нарисованный вполоборота к зрителю, объясняю стратегическую обстановку двум носатым балеринам (их груди, хотя и скрытые корсетами платьев, были проработаны с особым тщанием – чувствовалось, художника интересовала "фактура"), а на заднем плане маячат два окарикатуренных клона-автоматчика со зверскими лицами. Их головы и шеи – практически одинаковой ширины.

На второй картинке я, вполне узнаваемый я, держу под прицелом вражеского офицера женского пола (видимо, Риши).

Риши в исполнении лейтенанта Покраса, конечно, на себя была нисколько не похожа – невысокая, быковидная, с черными широкими бровями, сросшимися в одну сплошную мохнатую ленту, непригожая и хмурая, в общем – само воплощение всего отталкивающего, что может быть в конкордианских демах. Но я был готов простить Покрасу эту художественную вольность. Откуда ему знать, что женщины-офицеры Конкордии бывают хрупкими, чувствительными и ранимыми? Да и нужно ли ему знать такие вещи, ведь этих женщин, как и мужчин, ему еще, возможно, придется убивать?

Материал Мухарева – о герое-Пушкине – был написан по мотивам моих вечерних рассказов. Стиль изложения слегка прихрамывал – даже мой полуграмотный кадетский глаз легко находил ошибки. Взять хотя бы последние фразы репортажа: "Догорало пламя, в дверном проеме показались два штурмовых скафандра, это были клонские офицеры Даш и Марабхен." Но кому было дело до этого стиля на планете Глагол? Правильно, никому.

Ходеманн, Ревенко, Гладкий и еще кое-кто из наших эту историю уже слышали. Но остальные-то нет! В общем, я сразу приосанился. Приятно, черт возьми, стать героем литературы!

Имелись в нашей газете и злободневные стихи.

Стихи были вписаны в комиксовый бабль-гам, заостренный кончик которого упирался в губы молодцеватого парня в пилотке набекрень. Из-под пилотки на лоб героя спускался кудрявый чуб. В его правой руке дымила сигарета без фильтра. Вид у парня был, как и положено острословам, лихой и придурковатый. Озорно глядя на зрителя, парень как бы произносил:

Уверен генерал хосровский,

Что здесь ашвантом стану я.

Но сам я выучки московской -

Не верю в сказки ниюя!

И до меня, как до жирафа,

Доходят мудрости слова.

Пусть лучше стану я собакой,

Чтоб мне молилися. Ав-ав!

Левая рука парня, в чертах лица которого можно было заметить сходство с самим лейтенантом Покрасом (видимо, несостоявшегося ашванта он рисовал с себя, стоя возле зеркала у входа в барак), была свернута в наглую фигу. Эту самую фигу он нам и показывал.

Впрочем, мы-то знали, что показывает он фигу вовсе не нам! А совсем-совсем другим людям – вроде хосровских генералов! Вот, дескать, господа хорошие, наш ответ на вашу программу нравственного просвещения! Просветились – мама не горюй!

Парень в пилотке оккупировал центр стенгазеты – видимо, Покрас и Мухарев справедливо полагали стишок "ударным" номером. И не зря!

Как только текст был прочитан, грянул хохот. Да такой, что в бараке задребезжали стекла.

Про собаку – почитание которой было обязательным в религии Клона и рассужденьями о коей нам чуть ли не каждый день проедал плеши майор-воспитатель Кирдэр – вышло особенно смешно. Мы долго не могли угомониться.

– С сегодняшнего дня называйте меня Собакой Ав-Ав! – перегибаясь пополам от хохота, простонал Ревенко.

– А меня аш-ав-антом, – хихикнул Тихомиров.

– Гут! Гут! Дер абзац! – надрывался Ходеманн. Его разговорный русский был далек от эталонов, преподанных нам Кушниром и Баратынским, но, чтобы разбирать такие вирши, языковых познаний Ходеманна вполне хватало.

– Крепко сказано, м-мать! – гоготал Меркулов. – Надо будет переписать!

– Вот спросит меня завтра Кирдэр, почем фунт хфрастров на хосровском рынке или там, к примеру, как понимать такую-то белиберду из "Ясны", – вторил Меркулову Лева-Осназ, – а я ему в ответ скажу, что "до меня как до жирафа доходят мудрости слова". Не сердитесь, ашвант Кирдэр, классик так сказал...

– ...великий русский поэт Мухарев!

– Га-га-га! – откликался барак.

Но самый оригинальный комментарий выдал лейтенант медицинской службы Айзек Хиггинс, единственный негр в нашем нетесном кругу. В российской армии он служил по контракту как специалист в редкой области – Хиггинс занимался конкордианскими отравляющими веществами замедленного действия. Хиггинс попал в плен в первом же бою, с русским у него тоже были "несколько пробльем"…

– Я фсье пониль, – серьезно сказал Айзек. – Не пониль один толька выраженье.

– ???

– Что такой "сказькини юя"? Что такое юя ми хорошо знать. А кто есть такой товарищ Сказькин?

Но не только шуточки с прибауточками украшали нашу стенгазету. Про некролог Костадину Злочеву Мухарев с Покрасом тоже не забыли – он был помещен в уже готовую газету. Даже невооруженный глаз замечал следы торопливых исправлений, которые были вынуждены вносить ребята ради того, чтобы почтить память погибшего товарища.

И портрет Кости в черной рамке там тоже был.

Его Покрас рисовал по памяти. И, откровенно говоря, портрет многим грешил против истины. Не угадал Покрас ни с формой скул, ни с прической, ни с изгибом бровей. Оно и понятно, ведь в друзьях Покрас и Злочев не ходили, сталкивались нечасто, да и фотографий Злочева у Покраса не было – откуда? И все же главное Покрас передать смог: губы у Злочева на портрете были упрямо сомкнуты – точь-в-точь так делал Костя, когда над чем-то крепко задумывался. И взгляд на портрете был таким же, как у Кости в жизни – цепким, ироничным.

Память Костадина Злочева мы почтили минутой молчания.

А потом пошли расспросы.

Покрас с Мухаревым рассказывали о маленьких радостях и больших трудностях, связанных с воплощением идеи стенгазеты в жизнь.

Точнее, рассказывал в основном речистый Мухарев, а Покрас – щекастый тихоня с одутловатым лицом, окончивший Одесскую Артиллерийскую Академию не по призванию, а по настоянию волевого папы-адмирала – по большей части смущенно отмалчивался.

Раньше я вообще не обращал внимания на Покраса. Он представлялся мне тоскливым занудой из числа тех, кто в жизни интересуются по-настоящему лишь двумя вещами: питанием и сном.

На занятиях Покрас блеял что-то невнятное, позоря перед майором-воспитателем честь российского мундира. В столовой вечно брал себе двойные порции. Анекдотов и вовсе не знал, о военно-политической обстановке не высказывался, в свободное время предпочитал рисовать всякую ерунду простым карандашом – местных "стрекоз", пейзажи с дахмой, волейболистов ("нет бы женщину нарисовать", – в сердцах пенял ему Ревенко).

И специальность у Покраса была неромантичная – не комендор и не командир башни, а оператор элеватора. Какого такого элеватора? Снарядного.

В общем, так себе товарищ по несчастью. Поэтому когда Лева-Осназ, исподтишка указывая в сутулую спину ковыляющего в уборную Вениамина – так звали Покраса, – злым шепотком сообщал мне "вот из-за таких тюфяков войну и просираем", я не возражал. То есть правдолюб во мне знал: если мы и проигрываем войну, то вовсе не по вине вялых офицеров, а из-за стратегической внезапности конкордианского нападения. Но кому охота спорить на больные темы?

Однако после газеты я изменил свое мнение о лейтенанте Покрасе. Так иногда случается, когда разгадываешь кроссворд. Вдруг всплывает царь-слово, какая-нибудь идущая через всю крестословицу "урбанизация" или "иридодиагностика", которая сразу вскрывает все твои промахи и проясняет картину.

Таким "ключевым словом" в моем случае и был художественный талант Покраса, проявившийся в его рисунках. Мне лично теперь было ясно: Вениамин вовсе не тупой тюфяк. Не трус и не зануда. Он просто художник. Человек из другого мира. Столь же чуждого нашему – миру военных – как великий космос балета или таинственные мозаичные лабиринты ученых-византологов.

Разве можно требовать от окуня, чтобы он скакал как заяц? Можно, но глупо.

Точно так же глупо требовать от Покраса знания сальных анекдотов и виртуозного владения приемами рукопашного боя.

Выходило, что жизнь Вени Покраса – о которой он впоследствии довольно много мне рассказывал – сплошная череда печальных недоразумений. И Академия – недоразумение. И элеватор его – недоразумение. И плен – тоже, в общем-то, недоразумение...

Может быть, когда война окончится, у Покраса еще будет шанс все эти недоразумения уразуметь и исправить? Пойти учиться на живописца или, допустим, графика?

А вот за фигурой лейтенанта Мухарева никаких жизненных драм или недоразумений не маячило.

Балагур, патриот и виршеплет, он каждый вечер проклинал клонов за то, что те не обеспечили лагерь музыкальными инструментами. В частности – гитарами.

"Уж я бы вам сыграл, соколики! И цыганочку, и латину, и частушки! И свои песни исполнить охота. А так..." – досадливо ударяя кулаком по колену, заявлял Мухарев.

Барак вежливо поддакивал – дескать, не хватает нам гитар, еще как не хватает. Но это на словах. На деле же многие – и в том числе я – благодарили клонов за проявленную нерадивость. Хорошо, если Мухарев играет на гитаре так же славно, как о том рассказывает. А если нет?

В отличие от Покраса, который лелеял свой талант в давящей тишине барачных вечеров, Мухарев не "шифровался". Он был самым настоящим графоманом, живущим по принципу "ни дня без строчки, ни строчки без декламации".

Он без устали сочинял куплеты и каламбуры, по большей части неказистые и пошловатые, вроде "Скажи-ка правду, Пушкин-брат, как живет твоя пушка без баб"?

Бывали, правда, среди шуток Мухарева и смешные. Например, пассажи лейтенанта Скочека, одного из баловней нашего барака, божественно рассказывавшего анекдоты и имевшего отчество Петрович (по которому его, разумеется, никто не величал, чай не Гладкий), он обычно комментировал восклицанием: "Люблю тебя, Петра творенье!" С легкой руки Мухарева Скочека иначе как Петратвореньем никто больше не называл...

Скромный литературный дар Мухарева развернулся в стенгазете во всю ширь.

По всем материалам чувствовалось – Мухарев прыгнул выше своей головы, взял рекордную для себя планку. Даже я, циничный сын своего циничного папы, и то едва не прослезился, когда читал передовицу, где были такие слова: "Господь всегда хранил Россию. Теперь Россией стала вся Земля!"

Несмотря на некоторую напыщенность этой фразы, по своей сути она была абсолютно верной.

И никаких пошлостей. Никакого похабства. В общем, в этот раз Мухарев превзошел самого себя. Может быть, музы и впрямь существуют? И одна из них взяла шефство над Мухаревым, осознав важность проекта?

Не скрою: меня посещали мысли о том, что Злочев, затей он стенгазету, написал бы передовицу лучше. У ГАБэшников, как свидетельствует история, литературный дар не редок. Какая-то связь мистическая есть между словом и разведкой. И мое недолгое знакомство с Костей эту мысль вроде бы подтверждало. Ну да бог с ним, с сослагательным наклонением. Больно.

Мухарев темпераментно повествовал обитателям барака о том, как они с Покрасом втайне вырезали и, спрятав под рубашки, уносили из культблока карты сражений, вклеенные в репринтный восемнадцатитомник "Войны XXI века" (под ред. ак. Соколова Б.В.), чтобы, склеив их затем воедино, получить бумажный лист нужной величины. Кстати, получилось довольно символично: на аверсе – наша стенгазета, на реверсе – карты Харьковско-Крымской наступательной операции. Когда Мухарев дошел до слов "в качестве клея мы использовали..." , входная дверь нашего барака тихонько заскрипела.

Мы были так увлечены – кто рассказом Мухарева, кто своими патриотически-ностальгическими мыслями – что обратили внимание на вошедшего только лишь тогда, когда за спинами у нас раздался знакомый тенор.

Это был голос майора-воспитателя Кирдэра.

– Что здесь происходит? – спросил Кирдэр.

Тон майора-воспитателя был бесстрастным, как обычно. А выражение лица... Я бы сказал, что его лицо в этот момент не выражало ничего, кроме сонной брезгливости.

Среди нас не нашлось никого, кто дал бы Кирдэру вразумительный ответ.

Даже каперанг Гладкий промолчал.

Есть такое слово – фрустрация. Так вот: это была она.

Представьте себе, что вы пришли в гости к любимой девушке и дело дошло до поцелуев. Спрут желания сжимает ваше тело, внутри у вас все горит. У нее – тоже. Вы бормочете какую-то нежную ерунду и готовы... ну, предположим, написать в ее честь поэму, совершить кросс-галактическое путешествие на списанном флуггере или устроиться наконец на работу. Ее глаза блестят, ее горячие губы обещают вам не менее, чем вечность. И тут появляются ее родители и бодро так орут из прихожей: "А вот и мы, молодежь! Не ожидали?"

Такими горе-ухажерами мы себя и почувствовали. И только одно желание нас томило: сделать так, чтобы наша стенгазета вдруг стала невидимкой.

– Я повторяю свой вопрос: что здесь происходит? – Кирдэр неспешно приблизился. Мы расступились. Не сказать "почтительно". Скорее "подневольно".

Наконец, к Никтополиону Васильевичу вернулась способность говорить.

– В соответствии с нашими традициями, мы празднуем День Армии и Флота, – сказал каперанг Гладкий. – Надеюсь, это не запрещено?

– Это не запрещено, – кивнул Кирдэр, прищуриваясь. – А что это за вещь?

Он так и сказал – "вещь". Как будто перед ним на стене висело унитазное сиденье!

– Это стенгазета.

– Мне не вполне ясен смысл этого слова, – в голосе Кирдэра уже начали рокотать нотки раздражения.

И тут я понял, что должен отличиться. Ведь не даром я – сын великого Ричарда Пушкина, в прошлом – актера Архангельского драматического театра. Может, и мне чуток кривлятельного таланта перепало, чисто генетически?

Я выступил вперед. Мое лицо приняло постно-возвышенное выражение, которое в большой чести у экскурсоводов, учительниц литературы и ведущих образовательных программ.

Началась моя борьба:

– Русское слово "стенгазета" означает "настенное собрание художественной графики, перемежающееся пояснительными текстами". Вот, например, здесь мы видим лейтенанта Вениамина Покраса, – я указал на героя в пилотке, который крутит кукиш "хосровским генералам". – С его исполненным доброго озорства портретом словно бы полемизирует восмистишье, написанное в русском лирическом жанре "размышление о себе". Этот жанр со времен поэта-офицера Лермонтова весьма любим в русской армии. В этом стихотворении лейтенант Мухарев выражает желание в следующем воплощении переродиться ашвантом. А если не получится ашвантом, то хотя бы собакой. Чтобы предпринять попытку приблизиться к пониманию Первой Веры в облике животного. Ведь животные в избытке наделены смирением, необходимым для восприятия нуминозного.

– Разве вы не знаете, что доктрина о перерождении души в разных телах не поддерживается Возрожденной Традицией? – неприязненно спросил Кирдэр.

– О, знаю, вашими трудами, – кивнул я, подобострастно улыбаясь. – Но представления о реинкарнации и карме пустили такие глубокие корни в российской ментальности...

– Вот как? – Кирдэр нахмурился.

Несомненно, Кирдэр был виртуозным знатоком своей веры. Но в православии, и уж, тем более, в "российской ментальности" он, конечно, не смыслил ни уха ни рыла.

– Я надеюсь, по мере того, как вы будете продвигаться в постижении учения Заратустры и, в особенности, его последователей, нелепость подобных метафизических построений будет становиться вам все более очевидной, – процедил Кирдэр.

Однако, недоброго, въедливого взгляда от стенгазеты майор-воспитатель не оторвал. И, похоже, мне он не поверил.

Эх, плохой из меня актер! Вероятно, такой же плохой, как из моего папы Ричарда (а будь он хороший, разве пошел бы в режиссеры?). И здесь винить некого, кроме генетики...

Около минуты Кирдэр рассматривал стенгазету. Мы подавленно молчали. Хорошо еще, если наша красавица будет понята клонами как "нарушение режима лагеря". А если как покушение на Возрожденную Традицию? О-о-о, лучше и не думать, что будет, если второе.

В изолятор не хотелось никому. В расстрельный подвал – тем более. По моей спине ползла струйка холодного пота.

– Скажите мне, господин Пушкин, если господин Покрас на этой картине и впрямь размышляет о реинкарнации, отчего же у него такой... глумливый вид? Что он показывает своей рукой?

"Врать – так по полной программе", – решил я.

– Этот жест у русских называется "дуля". И означает крайнюю степень довольства, – сказал я.

– Чем же он доволен? – не унимался въедливый Кирдэр.

– Он... ну... Вероятно, он доволен тем, что уже и в этом воплощении у него есть возможность познать нуминозное во всем разнообразии его форм. Здесь написано: "И до меня, как до жирафа, доходят мудрости слова", – я ткнул пальцем в поэтический пузырь. – Жираф в русской культуре – метафора чувствительности. Ведь эти звери в России столь же редки, как и люди, способные по-настоящему тонко воспринимать бытие Духа...

Я шумно выдохнул. Мои заведенные за спину ладони ("жест предателя или провокатора", – сказал бы Злочев) были мокры от пота. Мысленно я возносил хвалу... нет, не Ахура-Мазде. Но Степану Феликсовичу Котлубаю, преподавателю философских дисциплин на младших курсах Северной Военно-Космической Академии. Если бы не он с его драконовскими правилами приема экзаменов-зачетов, хрен бы я знал слово "метафизический". И уж тем более – "нуминозный". Готов поспорить, в "нуминозном" среди офицеров нашего барака можно было заподозрить разве что кавторанга Щеголева. В общем, даже если Кирдэр не поверил ни одному моему слову, именно благодаря Котлубаю я получил шанс эти слова сказать...

Мои товарищи вытаращились на меня, как будто видели первый раз в жизни.

"Во шпарит!" – читалось на лице Левы-Осназа.

"Так я и думал: интеллигентишко!" – бормотали угрюмые глаза Меркулова.

"Дас ист фантастише!" – улыбался умница-Ходеманн.

Наконец, майор-воспитатель Кирдэр прервал эту наэлектризованную затаенными эмоциями паузу.

– Что ж... Лирика – это чудесно. Мне хотелось бы считать своей заслугой тот факт, что плен не ожесточил ваши души. И что они открылись прекрасному, – на лице Кирдэра заиграла самодовольная улыбочка. – Впрочем, это совершенно не означает, что подобные инициативы будут поощряться нами в дальнейшем.

С тяжеловесным достоинством, присущим дуракам и победителям, майор-воспитатель Кирдэр развернулся на пятках и зашагал к выходу из барака. На улице было совершенно темно.

– Через десять минут я жду вас на занятиях, – сказал Кирдэр уже в дверях.

* * *

Вот что случилось после ухода майора-воспитателя.

Не успели мы обсудить – все больше при помощи недомолвок и красноречивых жестов – визит Кирдэра, как дверь вновь открылась и в бараке появился Ферван Мадарасп. Он сделал пару шагов и нерешительно замер, будто бы забыв, зачем пожаловал.

– Что мы им – зверинец? – яростно прошептал у меня над ухом Меркулов.

– Дошутились. Прислал Кирдэр пса – газету конфисковывать. Я не я буду, – это был шепот Левы-Осназа.

Остальные воздержались от комментариев, но на лицах читались те же эмоции: недовольство ("сколько можно к нам шастать?!") и опасение ("неужели испортят праздник, клоны поганые...").

– Встаньте на путь солнца... товарищи, – наконец поприветствовал нас Ферван устами своего переводчика (кстати, это был трофейный "Сигурд" – вероятно, занял у администрации лагеря, ведь егерям такие штучки по штату не положены).

"Товарищи" прозвучало просто-таки умилительно.

– Здравствуйте... капитан, – кивнул Гладкий. И, оглянувшись на нас, сказал:

– Ну что же вы? Поприветствуйте офицера.

Ну-ну. Здравия желать не будем, но козырнуть – не жалко.

– Я бы хотел выразить вам свои соболезнования по поводу гибели вашего товарища, лейтенанта Злочева, – сказал Ферван. – Он умер благочестиво. Его останки возложены на вершину дахмы рядом с прахом трех бойцов моей роты.

Предупреждая наши реплики, Гладкий отчеканил – холодно и безупречно вежливо:

– Благодарим за участие, капитан. Это честь для нас.

(Будто бы в самом деле для кого-то имело значение – обойдутся ли с обугленными костями Злочева по конкордианским обычаям или нет!)

– Но я пришел не только ради этого, – продолжал Ферван. – Я бы хотел знать, кого Злочев считал своим ближайшим другом. У пехлеванов есть такой обычай: утешать лучшего друга погибшего. И я хотел бы сделать этому человеку... скажем так, подарок.

Что-то в этих словах было особенное. Не сказать – угроза. А скорее обещание больших неожиданностей и, возможно, неприятностей. В бараке сразу дохнуло холодком, будто Ферван высыпал нам под ноги два ведра колотого льда.

Не знаю уж кто как, но я это сразу почувствовал.

Мы начали переглядываться, полувопросительно задирая брови.

"Ты со Злочевым дружил?" – "Да как посмотреть... А ты?" – "Не то чтобы очень, перекидывались парой фраз" – "Вот и я", – примерно в таком ключе проходили наши безмолвные диалоги.

Настоящих друзей у Злочева не было. Однако признавать этот факт вслух никто не спешил.

Ферван ждал, испытующе на нас поглядывая.

Первым не выдержал простодушный Ходеманн:

– Разве Злочев имел друзья? – спросил он, пожав плечами.

Стоило прозвучать фразе Ходеманна, как мне стало горько и больно. Правда это была, но... но не та, которую следует сообщать врагу. Если русский офицер находится в плену в обществе других русских офицеров – он должен автоматически считаться не только их коллегой, не только боевым товарищем, но и другом.

И если лейтенант истекал кровью у меня на руках, значит...

– Как это не было? – возмутился я. – Я со Злочевым дружил! Но никаких подарков мне не надо!

– Не надо? Хорошо, – Ферван кивнул. – В любом случае, Александр, попрошу вас на пару слов.

Не дожидаясь моего ответа, Ферван повернулся и вышел из барака.

Я помедлил.

– Идите, Саша, – кивнул каперанг Гладкий. – Я думаю, нет оснований игнорировать приглашение старшего по званию.

И я вышел.

На улице было еще совсем темно. Ферван ждал меня, удалившись от барака шагов на десять.

– Почему-то я не сомневался, Александр, что назоветесь именно вы, – он улыбнулся. – Я рад.

– А я нет, – неучтиво буркнул я. – Честно говоря, не могу даже представить себе, зачем вам понадобился.

– Вы ведь, наверное, догадываетесь, что лейтенант Злочев фактически погиб в бою?

– Догадываюсь.

– Так вот: я считаю, что, если ваш друг пал от руки врага, вы имеете право знать, кем был этот враг.

– Пожалуй... да, – сказал я уже более приязненно. Фервану нельзя было отказать в благородстве, чего уж там...

– А один раз увидеть лучше, чем сто раз услышать, ведь так? – пехлеван улыбнулся.

– Так.

– Ну и отлично. Я предлагаю вам совершить небольшую вертолетную прогулку. С начальством лагеря я утряс все формальности, у майора Шапура принципиальных возражений нет. А у вас?

"А что мне терять?" – подумал я.

 

 

Вылетали еще затемно. Ферван лично занял пилотское кресло, а меня посадил рядом с собой, на рабочее место оператора-наблюдателя.

В центральный отсек залезли четыре егеря – эскорт. Не знаю чего Ферван опасался больше – моего побега или вынужденной посадки на враждебной территории. Думаю, как и всякий предусмотрительный профессионал войны – всего сразу и нападения всадников Апокалипсиса в придачу.

Хотя снаружи вертолет не производил впечатления суперсовременной машины, звукоизоляция оказалась на высоте. Мы с Ферваном могли спокойно разговаривать, не прибегая к услугам шлемофонов.

Собственно, шлемы мы вообще сняли – на борту вертолета было жарковато. Ферван принялся горячо извиняться передо мной по этому чепуховому поводу. Дескать, машина только что прошла капитальную модернизацию, а новый климат-контроль не настраивается, хоть плачь! Вы уж не обессудьте, Александр! Такая она, эта техника!

Подумаешь, климат-контроль. Типично клонские заезды: им кажется, если у них что-то не работает, значит они вели себя недостаточно праведно и прилежно, плохо соблюдали наказы Родины и в итоге опозорились на весь мир. Будто бы миру есть дело до бракованной платы в клонском кондиционере...

– Ничего страшного, Ферван. В моем истребителе когда-то барахлило зажигание. Перед каждым взлетом техник с факелом под маршевые дюзы лазил, чтобы, значит, все зажглось как следует.

К чести Фервана, юмор он понял.

Посмеялись.

– Да и кому он нужен, климат-контроль! Я смотрю, у вас тут такое наворочено!

Я был искренен. Куда более полезной, чем кондиционер, и притом вполне исправной аппаратурой вертолет был нашпигован под завязку. Пестрому разнообразию его приборных панелей позавидовал бы и полноценный аэрокосмический аппарат. Флуггер, то есть.

Впрочем, чему удивляться? Эта машина служила одновременно и разведчиком, и летающим командным пунктом. С нее можно было управлять всеми бойцами, вертолетами и огневыми средствами роты. Видеть их глазами и слышать их ушами!

От моих комплиментов Ферван сразу же расцвел.

– На этой планете иначе нельзя! Кроме обычных средств обнаружения, вертолет оснащен специальными детекторами аномалий... Вот взгляните-ка на мой экран... можете, впрочем, на свой, там все дублируется... Сейчас появилось красное пятнышко, видите?

Я видел. На обзорном экране, по которому ползла расписанная значками и пометами карта местности, впереди по курсу замигала маленькая красная клякса.

– Это гравимагнитный осциллятор, грос, – пояснил Ферван. – Сейчас, на время Прилива, их мощность значительно возросла и гросы могут представлять опасность даже для вертолетов, летящих на порядочной высоте. Автопилот его обойдет.

Действительно, через несколько секунд машина с едва заметным креном приняла вправо.

– А желтые пятна?

– Озера с жидким натрием. Здесь встречается редкая аномалия – наложение такого озера на грос. Тогда каждые полминуты в воздух взлетает громадный столб натрия. Очень красиво!

Я для проформы поцокал языком. Хотя, на самом деле, сообщение Фервана не произвело на меня особого впечатления.

С жидким натрием? Чудо чудное? Да хоть с порошкообразным гелием! Для человека с исправными мозгами достаточно одной игры в "ложки", чтобы понять: Глагол – место не для тех, кто молится на школьный учебник физики.

Стоило мне подумать о физике, как Ферван о ней заговорил.

– Самое любопытное, Александр, это принципы, на которых основаны наши приборы для обнаружения аномалий. Вы не поверите! Они не имеют никакого отношения к привычной физике!

– И каковы же эти принципы?

– Я бы сказал: принципы симпатии, – Ферван улыбнулся. – Скажем, для обнаружения гросов используется грунт, взятый в зоне осцилляции. И вот что удивительно: частицы грунта, с виду совершенно обычные, "чувствуют" близость гроса! Их атомы возбуждаются! Они становятся умеренно радиоактивными – причем направление и интенсивность вылета альфа-частиц связаны с расстоянием до аномалии, ее мощностью и формой! То же касается и местного жидкого натрия, и других веществ. Они "помнят" о своем родстве с конкретным видом аномалий. Их атомы различным образом реагируют на близость к родственным аномалиям, и эти реакции мы можем обнаружить уже через привычные нам физические эффекты. Дальнейшее – вопрос техники.

Клоны любят знание. Клоны благоговеют перед знанием. В их глазах относиться к знанию пренебрежительно – значит выказать себя человеком бесчестным и низким.

– Восхитительно! – воскликнул я. – Ферван, каждое ваше слово открывает для меня новую дверцу в лабиринте познания!

Лицо моего собеседника внезапно омрачилось какой-то новой думой. Может, я переиграл?

– То ли еще будет, – сдержанно сказал он.

Некоторое время летели молча. Западный и северный секторы экрана заполонили густые россыпи аномалий – разноцветных черточек, пятнышек, скобочек.

Неожиданно на экран выползла цепочка крестиков. Один... два... три, четыре... ого!... восемь!

Заныл сигнал вызова.

Ферван мгновенно отключил свой "Сигурд", чтобы тот не переводил для меня разговор с неведомой мне инстанцией, и утопил пару клавиш, включив громкую связь.

Под потолком кабины раздался резкий женский голос с требовательными интонациями. Ферван поморщился и коротко ответил.

Интонации его собеседницы изменились на вопросительные. Ферван усмехнулся, ответил еще короче.

"Трах-тибидох?" – уточнила невидимая женщина-офицер.

"Чха-чха-трах-тибидох", – подтвердил Ферван, после чего они распрощались.

– Второй Народный кавалерийский полк, – пояснил он. – Видите вертолеты на экране? Их эскадрон.

"Шутит? Нашел салабона! Не-ет, меня так просто не подловишь!"

– Я видел Первый Народный кавполк в Хосрове. Он был, как и положено, на лошадях. Какая же это кавалерия – на вертолетах?

– Самая обычная кавалерия. Воздушная.

Видя мое недоумение, Ферван пояснил.

– Пехлеваны этих полков ездят верхом только на парадах и в почетном эскорте. А так – это полностью аэромобильные части. Причем один лишь Первый Народный кавполк укомплектован лошадями по штату. В остальных кавалерийских полках лошадей куда меньше, чем вертолетов!

– Теперь понятно. В нашей армии есть что-то подобное. Десантно-штурмовые бригады называется.

– Естественно, – отозвался Ферван. – Мы, егеря – тоже "что-то подобное"! Тот же круг задач, та же техника... Не люблю я этих кавалеристов, честно сказать, – неожиданно признался он.

– Почему?

– Некоторые наши генералы считают, что если бойцы аэроштурмовых полков умеют гарцевать на лошади, значит и на поле боя они в состоянии творить чудеса. С ними носятся, как с расписной фарфоровой вазой! Но их еще ни разу не проверили в настоящем деле!

– Может, чтобы не расставаться с иллюзиями?

– Далеко пойдете, – Ферван одобрительно похлопал меня по плечу. – Вот посмотрим, чего наша кавалерия навоюет...

– Так все-таки, значит, здесь идет война... – как бы задумчиво сказал я.

– Война! Война! Да! – Фервана прорвало. – Настоящая война, в которой гибнут мои люди! На ровном месте! Трижды проклятая планета дэвов! Лучшее, что с ней можно сделать – эвакуировать до последнего человека!

– И взорвать! – ввернул я, чтобы еще больше его раззадорить.

– И взорвать, верно!.. Впрочем, неважно, – он махнул рукой. – Эту часть работы, кажется, решила взять на себя мудрая природа... А вот убрать отсюда правоверных могло бы и наше руководство! Это-то в его власти!

– Вероятно, у вашего руководства здесь какие-то особые интересы? Аномальные полезные ископаемые? Что-то в этом роде?

– Э-э, полегче, Александр, – Ферван погрозил мне пальцем. – Я вам уже сказал: вы имеете право знать кто повинен в смерти вашего товарища. Имеете право увидеть страшное величие этой планеты. Но на большее можете не рассчитывать. Интересы нашего руководства – не тема для разговора.

Я пожал плечами.

– Никогда не занимался разведкой. И сейчас не собираюсь. Вдобавок, вы же понимаете, Ферван, что любая информация, которую я могу от вас получить, попадет к моему командованию только по окончании войны?

– Это все понимают. Иначе вы бы сейчас рядом со мной не сидели... Глядите, какое великолепие!

Ферван постучал пальцем по экрану.

Там появились голубые червячки аномалий нового типа, которые на глазах слились в одну сплошную змеистую линию. Как Ферван собирался ее преодолеть? Ведь змеюка перекрыла весь западный сектор горизонта!

– Что это?

– Стикс.

– Простите?

– Стикс, подземная река эллинского ада, помните? Мы, ашванты, не очень-то любим эллинов, ведь они сокрушили нашу великую земную прародину, а эллинский царь Александр, ваш тезка, был язычником и злостным богоборцем...

"Длинная историческая память у этих ретроспектов", – подумал я.

– ...Но следует признать, что мифология и поэзия эллинов порождали образы космической силы! Объект, к которому мы сейчас подлетаем, иначе не назовешь. Настоящая подземная река! Только, в отличие от Стикса, она время от времени выходит на поверхность!

– Как?!

– Как-то, – улыбнулся Ферван. – Почем мне знать? Могу сказать только, что это не просто Стикс, а Стикс-Косинус!

– А почему "косинус"? Есть еще и "синус"?

– Угадали! Стикс-Синус находится в другом месте. Обе реки синхронизированы с точностью до фазы. Когда на поверхность выходит Косинус, Синус прячется. И наоборот. Нравится?

– Просто восторг.

– Настоящий восторг будет дальше.

Когда мы подлетели к Стиксу вплотную, было уже достаточно светло, чтобы без ноктовизоров разглядеть реку, струящуюся по дну глубокого каньона в обрамлении охряно-красных скал.

Вода казалась совсем черной. "Может, черная и есть? На этой чертовой планете все возможно", – подумал я.

– Пристегнуты? Вот и отлично... – Ферван перешел на ручное управление.

Повинуясь Фервану, вертолет повернул влево, клюнул носом и нырнул в каньон.

Весь маневр занял пару секунд. Не успел я бросить "А может не надо?", как мы уже мчались над самой водой, сметая с камней полчища дремлющих "стрекоз".

Турбины трудились на совесть. От их рева теперь не спасала и звукоизоляция.

На экранах заднего обзора поднялись тучи квазинасекомой гнуси вперемежку с водяной пылью, выбитой из Стикса воздушным потоком от винтов.

С пугающей быстротой на нас набегали красные скалы. Вот-вот врежемся! Но опытный летун Ферван с ювелирной точностью сдвигал стик на полпальца, и мы, разминувшись со скалой на те же, казалось, полпальца, благополучно повторяли очередную излучину реки.

Я закусил губу – только бы не запросить у Фервана пощады!

Мне ли, истребителю, соколу занебесья, альбатросу звездоземья, бояться скорости?

Не мне!

Что значат какие-то пятьсот километров в час, если флуггер даже в плотных слоях атмосферы может дать пять-семь чисел Маха? В сравнении с этим пятьсот кэмэ – семечки!

Да я в Академии пикировал из открытого космоса прямиком на цель с высоты в сотню километров!

Да я в лунных цирках фигурял!

Зенитки "Атур-Гушнаспа" с дерьмом лопал!

Но надо ли говорить, что настоящий флуггер не пошел бы впритирку над рекой, в теснине между двумя скальными стенами? Меня же учили на аэрокосмического пилота! Моя профессия – крылатая молния, а не винтокрылый подметальщик!

Ферван – тот веселился вовсю. По-моему, он всю эту "воздушную прогулку" ради того и затеял, чтобы полихачить в свое удовольствие. А пообщаться с лейтенантом Пушкиным – это уже дело шестнадцатое.

Через пару минут мне удалось расслабиться. Лихие повороты примелькались. Стало ясно, что Ферван не самоубийца и все маневры выполняет с основательным запасом по дальности – просто у меня нет привычки к тесному визуальному контакту с ландшафтом.

Увы, страх сменился чувством куда худшим – горечью. Ферван – при деле, работает по основной профессии, летает, людей убивает. Моя родная эскадрилья – тоже летает. Риши, если верить Фервану, – и та на своем месте, пусть без капитанских звездочек.

Одни мы бедные, одни мы злосчастные – пленники Клона, узники проклятой планеты Глагол. Да лучше бы они нас на каторжные работы отправили, в каменоломни, на рудники! На любое бессмысленное дело! Канаву откапывать, канаву закапывать... Было бы хоть за что клонов ненавидеть! А так мумифицируемся мы тут заживо, нравственно просвещенные...

Хотя бы разок полетать на родном "Горыныче" или "Дюрандале"... Хорошая машина "Дюрандаль", зря старички-асы бухтели... Да я бы на любое старье сейчас согласился! А то и на штурмовик, даже на "Гриф", заторможенный истребитель барража...

Увидеть звезды, почувствовать настоящие, полновесные шесть "же" на разгоне...

Не знаю сколько бы еще я себя жалел, но тут мы влетели в Муть.

Видимость упала метров до пяти. Единственным, что различалось на большей дальности, были столбы обманчиво нежного, салатного свечения. Один такой столб стремительно вырос перед нами прямо по курсу.

Я об этой дряни как-то совсем позабыл, поэтому в первый момент испугался – ничего же не видно, сейчас ка-ак долбанемся!

Но вертолет был оснащен аппаратурой для эксклюзивных условий Глагола не просто хорошо. Он был оснащен великолепно!

Автоматически включились ноктовизоры, а на ноктовизорах, в свою очередь, активировались специальные фильтры. Остекление кабины мигнуло и из обычного оптического режима перешло в эмулирующий. То есть заработало как ансамбль дополнительных экранов, на которых можно было видеть ландшафт почти так же четко, как если бы никакой Мути не было.

Слыхал я о таких стеклах, но их даже на наших боевых флуггерах массово пока что не используют. А у клонов – на тебе пожалуйста... Я-то еще голову ломал, как можно вести войну на планете, где громадные участки местности переложены слоями вечного тумана. Пришел к выводу, что единственная возможность – использовать внешнюю прозрачность Мути. Развешивать над полем боя кучу летательных аппаратов, которые будут снабжать информацией действующие внутри аномальных слоев подразделения либо самостоятельно гвоздить по обнаруженным целям сверху.

Но оказалось, клоны и Муть фильтровать научились... Ох, влетела эта планета Великой Конкордии в копеечку!

Каким ни был Ферван лихим вертолетчиком, а скорость все-таки сбросил. Турбины прижухли, ротор перешел на деликатное "чок-чок-чок".

– Видите, наши энтли не зря свой хлеб едят, – наставительно сказал Ферван. – Эта проклятая планета бросила вызов их изобретательности, но они не оплошали.

– Молодцы энтли, – признал я. – Но, наверное, все эти уловки приносят какие-то плоды? Хитроумные изобретения, детекторы аномалий, фильтры – это же чистое искусство ради искусства! Какой в них смысл, если на нормальной планете с нормальными физическими условиями они превращаются в хлам?

– Смысл... – буркнул Ферван.

Похоже, мой вопрос застал его врасплох, но через секунду он преобразился.

Ферван перевел вертолет в режим висения и, повернувшись ко мне всем корпусом, спросил:

– Скажите, Александр, вы действительно хотите знать?

– Хочу.

"Ведь ради этого погиб Злочев", – следовало бы прибавить, но я оставил довесок насчет покойного лейтенанта при себе.

– Запомните эту минуту, Александр. Потому что с нее начнется, быть может, самый важный час в вашей жизни, – торжественно провозгласил Ферван.

И, вместо того, чтобы пуститься в дальнейшие разъяснения, он не глядя посадил вертолет.

"А местность он знает как свои пять пальцев", – отметил я.

– Выходим, – сказал Ферван, нахлобучивая шлем. – Кстати, наденьте и вы, иначе уши болеть будут.

Не дожидаясь моей реакции, он отстегнул ремни и распахнул дверь кабины.

С тихим хлопком ворвался забортный воздух, показавшийся сухим и прохладным. На барабанные перепонки навалилось повышенное давление.

"Как бы не две атмосферы", – подумал я, вспоминая свой опыт дайвинга. По субъективным ощущениям в этом слое Мути давление было, как под водой на глубине в пятнадцать-двадцать метров.

Я поспешно засунул голову в лакированную стальную сферу.

– Вот здесь, – показал на своем шлеме Ферван, – нужно нажать, чтобы привести давление в норму... Смелее, не взорвется!

Вслед за нами из вертолета высыпали автоматчики.

Хорошие они были ребята – молчаливые, как камни. Даже самый дисциплинированный наш осназ скорее всего начал бы трепаться, перешучиваться с командиром и вообще – разминаться. Но эти только молча поглядели на Фервана и, не получив от него дополнительных указаний, разошлись в стороны, обеспечивая охрану вертолета с четырех сторон света.

Их фигуры растворились в Мути без остатка.

– У вас оптический фильтр включился? – спросил Ферван.

– Похоже, нет. Кругом Муть.

– Хм... Ах, ну да! Шлем номер семнадцать...

С этими словами Ферван отпустил мне легкий подзатыльник. Стекло шлема мигнуло и через секунду перед моими глазами сформировалась вполне сносная картинка.

– О, вижу! – обрадовался я.

– Контакт отходит, – извиняющимся тоном пояснил он. – Если фильтр снова выключится и битье не поможет, не волнуйтесь. Я вас выведу.

– Куда уж тут волноваться. Мокрому дождь не страшен.

Не знаю, понятен ли был Фервану мой сарказм, но тему поддерживать он не стал.

Теперь, при включенном фильтре, стало видно, что Ферван посадил вертолет на неприютный глинистый пляж, кое-где пересыпанный мелкими голышами. За нашей спиной уступами подымалась вверх скальная стена каньона. Перед нами как-то чересчур неспешно для горной реки катил свои воды Стикс.

Э, да какие же это "воды"!

Никакие не воды...

Я подошел поближе.

Точно! Серое студенистое вещество, похожее на напалм из загущенной зажигательной росы...

– Но ведь там, выше по течению, обычная вода? – спросил я у Фервана.

– Почти обычная. А Муть превращает ее в это вот.

– Следовало бы ожидать, что то же самое произойдет и с водой в нашем организме – стоит только войти в Муть.

– Вода в нашем организме как раз обычная, а в Стиксе, как я сказал – "почти обычная". В этом вся соль.

– У нее формула "аш три о четыре"?

– Не знаю, какая формула. Но если ее выпить, кровь превращается в такую вот серую дрянь, – Ферван показал на Стикс.

– Алхимия какая-то. Вода Стикса превращается в серую дрянь под воздействием Мути, кровь превращается в серую дрянь под воздействием воды из Стикса... Хорошо, а что если вот прямо здесь из Стикса воды выпить? Или, точнее, съесть?

– Попробуйте.

– Вы... серьезно? Или это так, фигура речи?

– Пробуйте. И узнаете: серьезно или так.

Вот черт! Он поставил меня в совершенно идиотское положение. Расспрашивать дальше – унизительно, а что он имеет в виду – не понятно. И любопытство разбирает... А вдруг попробую – и сразу кранты?

Но я нашелся:

– Неохота шлем снимать.

В ответ Ферван расхохотался.

– Молодец, Александр, не теряетесь! Ни в коем случае из Стикса пить нельзя. Ни в коем случае! Если бы вы попытались, я бы, конечно, вас остановил. Но мне хотелось знать, какой выбор вы сделаете... А теперь идемте.

А холодно же там было! Как, впрочем, и положено на берегах Стикса...

Я пошел за Ферваном. Двое автоматчиков снялись со своих постов и присоединились к нам, не догоняя, но и не отставая. Вероятно, с самого начала получили от Фервана четкие инструкции на все случаи жизни. И хотя наше приземление здесь выглядело чистым экспромтом, мне сделалось яснее ясного, что никакой это не экспромт, а часть тщательно составленной программы.

Полоска берега между Стиксом и скалами постепенно становилась все уже. В одном месте скалы вдавались прямо в реку, и я перестал понимать, куда же меня тащат. Или дальше мы пойдем по дну?

Ферван снял автомат с предохранителя.

Когда мы почти уперлись в скалы, он остановился и вяло отмахнул левой рукой.

Солдаты – тоже с автоматами наизготовку – обогнали нас. Один из них стал между нами и ближайшей скалой, а другой уверенно пошел вперед, будто намереваясь пробить горную породу головой.

И он ее пробил!

Он прошел сквозь скалу и исчез!

Клянусь мамой! И папой!

Ферван и второй солдат продолжали держать скалу под прицелом. Оба пружинисто присели. Казалось, егеря ожидают появления своего товарища как минимум в пасти саблезубого тигра, а то и в обществе пельтианского халкозавра.

Через минуту, однако, солдат вышел из скалы целым-невредимым. Автомат он беззаботно забросил за плечо – и позвал нас.

Ферван вздохнул, вернул оружие на предохранитель, и мы двинулись.

Когда я проходил сквозь камень, то не почувствовал даже легкого сопротивления, как будто передо мной вообще не было никакого материального объекта, а одна лишь его видимость.

Здесь все было как с Мутью, только наоборот. Муть снаружи не видно, а изнутри – видно. А скала снаружи виделась каменным хаосом, внутри же выяснилось, что большей части скалы вообще нет, а меньшая – образует высокий свод над неглубокой полукруглой пещерой.

Сосредоточенное молчание Фервана начинало действовать мне на нервы.

– Да-а, хороший иллюзион, – сказал я. – А ваши энтли не придумали визоров для таких случаев?

– Придумали. Только никто почему-то не хочет надевать очки весом в семнадцать килограммов... Но довольно о технике! Я привел вас сюда, Александр, чтобы вы своими глазами увидели молельню манихеев.

Ферван провел меня в глубь пещеры, где параболический каменный свод смыкался с полом.

Дальше идти в полный рост было нельзя.

Ферван присел на корточки. Я последовал его примеру.

Здесь царил полумрак, но все-таки было достаточно светло, чтобы увидеть: в этом углу нет ровным счетом ничего достойного внимания. Как, впрочем, и во всей пещере.

Возник оправданный вопрос: "Ну и?"

Но не успел я раскрыть рта, как Ферван достал мощную "всепланетную" зажигалку (курящим я его не видел – выходит, взял специально для такого случая?). Он выкрутил регулятор мощности до упора и щелкнул пьезоэлементом.

Полупрозрачное пламя с гудением вырвалось чуть ли не на полметра и ударило в шероховатый камень.

Проявляясь прямо из пустоты, перед нами возникли огненные буквы.

Кажется, это были обычные конкордианские козявки, то есть письменность фарси. Но из меня тот еще языковед...

Строк десять. Некрупными огненными буквами. Вовсе не пельтианский халкозавр.

Зарекался я ничему не удивляться, но пробрало меня, пробрало...

Чувство, которое я испытал в ту секунду, правильнее всего назвать священным трепетом. Не завидую я гостям библейского Вальтасара, перед которыми невидимый перст вывел на стене "Мене, текел, фарес"...

– Что здесь написано? – спросил я севшим, чужим голосом.

Ферван выключил зажигалку.

– Молитва. Очень древняя молитва, – вполголоса ответил он. – Я не могу прочесть ее целиком, это арамейский. Но я знаю начало:

"Гласу души внемлю я, что взывает из тела своего:

– Кто вызволит меня из тела моего, кто вынет меня из плоти моей?

Утесняема и томима я в мире сем,

В мире, который весь – ночь, ковами исполнен весь,

Узлами завязан весь, печатями запечатан весь –

Узлами без числа, печатями без конца..."

– Это... не зороастрийская молитва?

– Манихейская.

– Чья?

– Когда еще римские кесари воевали с персидскими шахиншахами, у нас появился лжеучитель, которого звали Мани. Его последователей принято называть манихеями... Это очень опасные еретики, враги всей жизни, какая ни есть... И мы, и римляне отправляли их на костры задолго до христианской инквизиции...

Говоря "мы", Ферван имел в виду "персов", "зороастрийцев", а не Великую Конкордию, которой тогда и в проекте не было. Равно как и Объединенных Наций, разумеется.

– Вот и все, Александр.

Я промолчал. Мне требовалось время, чтобы переварить информацию.

Ферван осторожно – чтобы не удариться головой о близкий свод – поднялся и попятился назад. Надпись постепенно тускнела.

Мы вышли из пещеры (а для внешнего наблюдателя – прямо из скалы).

Ноги стали ватными. Все-таки, две атмосферы без жесткого защитного костюма – это не шутки.

Мой гид спешил вернуться к вертолету. Похоже, он тоже жалел, что решил ограничиться одним лишь баростатическим шлемом – Муть здесь была поганая, очень поганая...

И Ферван, и двое его солдат то и дело оглядывались. В самом деле, на берегах Стикса было почти так же неуютно, как в открытом космосе. До чего же паршивое место этот Глагол!

Но, наперекор всем "интуициям" и "недобрым предчувствиям", мы добрались до вертолета вполне благополучно.

– Не спешите снимать шлем, – сказал капитан, как только мы снова залезли в пилотскую кабину. – Здесь пока что те же две атмосферы, что и за бортом. Слышите жужжание? Началась автоматическая декомпрессия. Это займет минут пятнадцать... Пристегнитесь, взлетаем.

Больше Ферван не лихачил и вернул управление автопилоту. Машина шла по-прежнему над Стиксом, но теперь уже выше береговых скал и, стало быть, вне Мути.

– Можем поговорить, если хотите, – сказал Ферван.

– Хочу. Правильно ли я понял, что ретроспективная эволюция, возродив некогда зороастризм, заодно возродила и древние ереси?

– У нас такие вещи лучше вслух не произносить, – ответил он подчеркнуто официально. – Вам еще простительно, как представителю духовно недоразвитой культуры. Вы ведь стали на путь нравственного просвещения совсем недавно... Но у меня будут крупные неприятности.

Я вздохнул.

– Ну извините. А правильно ли будет сказать, что когда истинная вера вернулась через первоучителя Римуша к избранным ашвантам, вместе с истинной верой восстали из темной бездны небытия и пагубные заблуждения прошлого?

– Вот видите! Недаром в ваш лагерь был назначен офицером-воспитателем сам ашвант Кирдэр! Вы делаете успехи, Александр! Вопрос поставлен правильно и теперь я могу на него ответить...

Не буду врать: похвала Фервана не оставила меня равнодушным. И именно поэтому встрепенулся тот, второй, бдительный Пушкин: "Что, лейтенант, пропитываемся неприятельской идеологией? Ну-ну..."

– ...вполне недвусмысленно и отрицательно. Нет, вместе с истинной верой сопутствующие заблуждения не восстали. Ересь пришла к нам после того, как наши звездопроходцы случайно наткнулись на эту планету. В соответствии с существовавшими тогда соглашениями, Великая Конкордия должна была передать данные в ваш Астрографический Реестр. Но при первых же высадках стало ясно: планета, мягко говоря, необычная. Планетоход въехал в грос, улетел на двадцать метров, экипаж получил тяжелые травмы... Вертолет попал в слой Мути, пилот запаниковал, неприспособленный к местным условиям двигатель отказал при выходе на полную мощность... Все разбились... В общем, планету было решено засекретить на самом высоком уровне. Так и по сей день – о ней знают только те, кто здесь работает.

– А манихеи? Кто они?

– В манихейство перешли несколько наших научных экспедиций. Почти в полном составе. И, понимая, что ничего хорошего им в Великой Конкордии не светит, остались жить здесь.

– Но как?! Без подвоза продовольствия, без нормальной воды?.. Они же люди?!

– Какая природа, такие здесь и люди, – жестко сказал Ферван. – Во всех смыслах извращенные. Чтобы приспособиться к местным условиям им потребовалось некоторое время, но у них были два существенных преимущества перед ашвантами.

– Да ну? Я думал, у ашвантов всегда есть не менее сорока четырех преимуществ перед любым еретиком, ведь на их стороне – сама Истина, Аша!

– Это так, – серьезно сказал Ферван, проигнорировав мою иронию. – Но здесь, на этой планете, злотворный Ангра-Манью силен, как нигде. К тому же, первоманихеи не имели выбора. Им оставалось либо найти пути к выживанию здесь, либо предстать перед судом заотаров и получить суровый, но заслуженный приговор. Подобная постановка вопроса, знаете ли, стимулирует сообразительность... Ну и главное: почти все ренегаты принадлежали к касте энтли, они изучили планету лучше кого бы то ни было и собрали бесценной информации больше, чем последующие поколения исследователей, которые конструировали нашу спецтехнику...

– Не понимаю. Как это возможно?! Если Конкордия никогда не прекращала исследований на планете, значит вам удалось собрать о ней море информации! Все эти визоры, детекторы... Очень впечатляет! Как могла горстка этих ваших манихейцев...

– Манихеев, – поправил Ферван. – Погодите, Александр, не горячитесь. Мы с вами сейчас снова подступили к границам запретного знания. Если позволите, я не буду отвечать на ваш вопрос.

– Да пожалуйста, – буркнул я. – И вообще – вопросов больше не имею.

На самом деле, проклятущему егерю удалось вывести меня из равновесия.

"Вот черт! Надо же так уметь!"

Через несколько минут неловкого молчания Ферван сказал:

– Кстати, уже можно снять шлем... Я весь вспотел, уф...

Я не стал играть в игры вроде "я обиделся, вас не слышу" и мигом стащил остобуревшую лакированную сферу.

"Не забывай, Саша, ты здесь не на правах частного лица, – сказал я себе. – Ты принимал присягу, ты офицер Российской Директории. И хотя ты находишься в плену, это еще не значит, что у тебя совсем нет служебных обязанностей. И сейчас твоя главная обязанность – узнать о Глаголе как можно больше!"

Я поглядел на пехлевана в упор и сказал:

– Ферван, дайте мне шанс хотя бы угадать, что здесь происходит!

– Угадать?

– Да. Я расскажу вам историю манихеев, как она мне видится, а вы намекнете мне близок ли я к истине.

– Александр... – Ферван доверительно понизил голос. – Не надо себя утруждать... Я отвечу вам и так... В конце концов, искренность и правдивость никогда еще не вредили ашванту... Главное вы все равно не угадаете, а без этого главного сочинить убедительную историю манихеев немыслимо. Дело в том, что здесь были обнаружены несколько искусственных объектов неземного происхождения.

"И даже так!"

– Если вы читали хотя бы одну книгу по ксеноархеологии, вам должно быть известно, что все искусственные объекты внеземного происхождения делятся на две большие группы: архаические и техногенные.

Что ж я, совсем темный, научпопа не читал?

Термины эти мне были известны. На первый взгляд – странная классификация. Так, что-то вроде парового экипажа сирхов считается объектом "архаическим", хотя явно требует для своего изготовления сравнительно развитой технологии – хотя бы на уровне земного 18-го века. В то же время полированные каменные шары с естественных спутников Клары называются "техногенными". И это при том, что не раз уже и не два наши группы экспериментальной истории создавали их точные копии буквально молотком и зубилом. Единственный нюансик заключался в том, что помимо древнеегипетских шлифовальных инструментов при полировке каменных шаров до нужной кондиции приходилось использовать не что-нибудь, а едкий сок особой лианы, произрастающей на Кларе.

Но, если вдуматься, классификация вполне логична. К архаическим ученые относят все те предметы, назначение и процесс изготовления которых понятны или хотя бы кажутся понятными. А к техногенным – различные "вещи в себе" (Исса когда-то указала мне, что строгое философское значение у этого термина другое, но что поделаешь: журналистские штампы сильнее Канта).

В пестрой группе техногенных ксенообъектов соседствуют крошечные фитюлечки вроде пресловутых "подкованных блох" с астероида Шрамма и Тяжелое Ожерелье – знаменитый ансамбль из одиннадцати черных дыр в системе Чентанда. В ту же группу попадают всевозможные шарики, "жетоны", "стаканы" и прочая бессмысленная дребедень, которая, однако, по тем или иным причинам не может быть воспроизведена на современном уровне земной технологии. О "жетонах" вскользь упоминают многие книжки из широкоизвестной серии "Загадки Космоса", но, как правило, авторам сказать о них нечего, кроме "материал неизвестен, аномальные физические свойства не выявлены".

Исключение составляют, пожалуй, только мертвые бесхозные звездолеты, загруженные под завязку плазменными бомбами, которые – при всей очевидности назначения и сносной технологической прозрачности – все-таки великодушно причисляются к объектам техногенным. Ну еще бы!

Понятно, короче говоря, что я ответил Фервану.

– Да, знаю.

– Так вот, здесь были найдены техногенные ксеносооружения. Пять конструкций, похожих на панцири земных ископаемых аммонитов. Из-за этого сходства их назвали просто "улитками". Каждая "улитка" была не очень большой, размером с танк. Как это обычно бывает с техногенными ксеносооружениями, проникнуть внутрь не удавалось довольно долго. А потом это все-таки случилось. Тот, кто первым вошел в "улитку", был манихеем по имени Вохур.

– Вохур был первым манихеем?

– Нет-нет, это было бы слишком просто: прошел через "улитку" – и уже манихей... К тому времени многие энтли из исследовательских партий внутренне переродились, а некоторые уже числились "пропавшими без вести", но прямого конфликта еще не было. Случилось иначе. Через несколько дней после того, как Вохур зашел в "улитку", все ксеносооружения взорвались. Одновременно. И вот тогда уже произошел массовый исход наших людей в аномальные зоны, тогда возродилось и само черное слово "манихейство"...

– "Улитки" были уничтожены в результате применения оружия?

– Не совсем так. То есть не совсем оружия. Но мы полагаем, что они взорвались в результате сознательных действий манихеев.

– Можно ли предположить, что аномальная природа планеты и "улитки" напрямую связаны?

– Предположить можно все, что угодно... Впрочем, "улиток" давно уже нет, а аномалии остались. Важно другое: именно после этого инцидента выяснилось, что манихеи превосходно адаптированы к условиям планеты. А мы, ашванты – нет. Там, где обычному человеку требуется спецоборудование ценой в хороший танк, манихей может пройти голым и босым.

– И поэтому их надо уничтожить всех до последнего?

Ферван некоторое время молчал.

– Война здесь ведется не только под знаменами Смерти, но и под знаменами Знания, – медленно сказал он.

– Если я правильно понял, лично вам это кажется не лучшей стратегией.

– Иногда. Хотя я должен признать, что с точки зрения Возрожденной Традиции наше руководство проводит здесь единственно верную и безукоризненно последовательную политику.

– Ну да, "иногда". В глубине-то души вы уверены, что лучшее решение всех проблем – забросать планету термоядерными бомбами по норме один боеприпас на тысячу квадратов. Я угадал?

– Вы, земляне, плохие диалектики, – со значением сказал Ферван. – Здесь как нигде больше справедлив тезис "Знание – оружие"...

(Типично конкордианский парафраз. На самом деле: "Знание – сила". Но я, выражаясь высоким слогом "Шахнаме", оставил свою сокровищницу мудрости затворенной.)

– ...Ибо у нас есть веские основания полагать, что полностью истребить манихеев невозможно даже при помощи предложенного вами тотального термоядерного сценария. Зато некоторые сведения особого рода, которые могут быть получены от манихеев, способны, быть может, вознаградить все наши усилия. Я даже смею надеяться, что обладание этими сведениями особого рода позволит нам выйти за рамки силового подхода к проблеме. Вместо того, чтобы искоренять ересь физически, мы сможем устранить главную причину ереси, ее фундаментальную первопричину. Мы отвратим души манихеев от бесовства и вернем заблудших в лоно Возрожденной Традиции.

– Проще говоря: вы полагаете, что у планеты есть некая Тайна с большой буквы. Этой Тайной располагают манихеи, ее требуется добыть в бою, а потом обратить против самих же манихеев.

– Примерно так, Александр, – согласился Ферван.

– А могу я поинтересоваться чисто военными аспектами проблемы?

– Попробуйте.

– Представляют ли манихеи реальную угрозу вашим объектам на планете?

– Конечно, – не задумываясь, ответил капитан.

– Я, возможно, неудачно сформулировал... Я хотел спросить, каков примерно баланс сил? Если, скажем, манихеи разгуливают в окрестностях нашего лагеря как у себя дома, отчего тогда плато не превращено в настоящую крепость?

– Вопрос понял. Отвечаю: с начала века манихеи на плоскогорье не появлялись. И не должны были появиться, ведь мы пристально следим за всем, что происходит между Стиксом-Синусом и Стиксом-Косинусом. Недавний рейд манихеев в район лагеря – такая же неожиданность для нас, как и для вас.

– Выходит, манихеи сейчас перешли в наступление?

– Чтобы судить об этом, надо обладать всей полнотой информации в масштабах планеты, – осторожно ответил Ферван. – Но я вас могу заверить, что настоящее наступление манихеев с решительными целями невообразимо. На нашей стороне не только подавляющее техническое, но также и численное превосходство... А теперь, Александр, посмотрите на экран.

На экран я и без того посматривал регулярно. Что же я – совсем дурак? Безбрежную аномалию тусклого болотного цвета, простроченную по краю мигающим красным пунктиром, я очень даже того... еще минуту назад... приметил и оценил.

– Что это?

– Котел.

– В нем Ангра-Манью варит души грешников?

– Вы все ловите на лету, Александр... Это конечная точка нашего маршрута. Хотя мы и не грешники, хе-хе...

– Мы направляемся прямо в Котел?

– О нет... Это, пожалуй, лишнее... Приготовьтесь, сейчас откроется весьма... весьма выразительный вид...

* * *

Как гласит цензурный вариант нецензурной присказки, "сколько лет летал, а такого не видал".

"Котел" – это они как-то странно назвали. Я даже готов допустить, что, несмотря на безупречную репутацию наших "Сигурдов", здесь переводчик все-таки напортачил. Правильнее было бы "котловина", "цирк" или "впадина".

Мы стояли на краю бездонной пропасти. Это не пустая красивость: дна действительно видно не было, оно тонуло в дымке.

Уступ обрыва, на котором Ферван посадил вертолет, тоже имел свое специальное название: Карниз. Будучи шириной метров под сто, он тянулся в обе стороны насколько хватало глаз. Карниз находился на несколько десятков метров ниже уровня плато и выше дна впадины на... на невесть сколько. Я решил: километра на полтора-два.

Противоположная сторона Котла, как и его дно, не просматривалась, из-за чего возникало головокружительное ощущение, что Глагол – это плоская Земля древних картографов и нас занесло на самый ее край. А там, внизу, если только убрать дымку, мы сможем разглядеть исполинские хоботы трех слонов и краешек черепашьего панциря.

Вкратце – так.

Некоторое время я был предоставлен самому себе. Ходил взад-вперед по краю, покуривал, а Ферван командовал своими молодцами.

Егеря извлекли из транспортного отсека вертолета две больших трубы в рост человека и установили их на ажурные станочки.

Потом они отошли, Ферван взял в руки пульт управления.

Два легких беспилотных зонда с негромкими хлопками выпорхнули из труб... пролетели с полкилометра по баллистической... развернули крылышки... и взялись за работу, методически ввинчиваясь в Котел по нисходящей спирали.

Ясненько. Поиск полезных ископаемых в виде естественных залежей манихеев.

– Знаете, Александр, я который уже раз здесь, а по-прежнему оторопь берет.

Я так загляделся на зонды, что Фервану даже удалось меня немного напугать – я не заметил, как он оказался прямо за моей спиной.

– Да? А по-моему, милое местечко.

– Если принять во внимание, что перед нами миллион квадратных километров неизведанного...

– Миллион?

– Да. Котел представляет собой почти правильный перевернутый конус диаметром тысяча триста километров и высотой – от десяти до пятнадцати. На дне – океан со множеством архипелагов. Океан этот, кстати, задает местный уровень моря. Мы сейчас находимся на отметке 9703 метра. То есть – выше Эвереста.

Я помолчал. Вот так-так...

– И какое же там давление, на уровне моря?

– Правильный вопрос. На безаномальных архипелагах – две с половиной атмосферы. В других местах – зависит от типа аномальности.

– Тогда второй правильный вопрос: Котел является кратером от гигантского метеорита?

– Едва ли.

– Не хотите же вы сказать, что яма размером со Средиземное море выкопана вручную?

Ферван улыбнулся.

– Вручную? Нет. Но, думаю, следует говорить об искусственном происхождении Котла.

– В таком случае, это самый крупный техногенный ксенообъект из когда-либо обнаруженных Великорасой! "Улитки", о которых вы рассказывали, по сравнению с ним крохотулечки меньше микроба! Они должны были показаться вашим исследователям чем-то в высшей степени малосущественным! По сравнению с такой вот махиной!

– Не самый крупный. Вспомните Тяжелое Ожерелье.

– Клянусь Ашей, вы правы! Но значит уж точно второй по размерам! Какая, в конце концов, разница? Первый, второй... Важно, что все аномалии Глагола меркнут перед Котлом!

Вот уж не ожидал от себя, что приду в такое возбуждение. Да еще буду клясться именем Аши!

В тот момент я впервые почувствовал, что Тайна, самая настоящая, с большой буквы, у Глагола есть. И за разгадку этой Тайны я готов... многим пожертвовать... очень многим... страшно даже сказать чем.

Ферван, при всем мнимом простодушии своей невозмутимо-бандитской физиономии, был чутким психологом. Мое состояние от него не укрылось и тогда он решил: время пришло!

– Вы, Александр, догадываетесь, что я говорю меньше, чем знаю. И в то же время – несколько больше, чем следовало бы, учитывая, что мы с вами находимся по разные стороны фронта и служим разным мировым силам.

– Да, понимаю, – я досадливо повел плечом. – Вы сейчас скажете, что про Котел мне знать ничего не положено.

– Не совсем. Я как раз хотел сказать, что вы можете узнать о Котле. Мы вместе можем узнать больше. Понимаете?

– Так мы все-таки спустимся в Котел? – быстро спросил я, как нетерпеливый ребенок. Ох и крепко же меня тогда прихватила проклятая планета!

– Мы... спустимся. Между нами начало устанавливаться взаимопонимание... Будущее вселяет оптимизм. Но юридически – понимаете, чисто юридически – потребуется изменить ваш статус...

Здесь он сделал ошибку. Пожалуй, единственную за все время вербовки. Стоило мне услышать трибунно-плакатное "будущее вселяет оптимизм", как я насторожился и действие дурманящей магии Тайны ослабело.

– Вы должны получить допуск... Хотя бы второй категории... А он может быть выдан гражданину Великой Конкордии либо...

– Либо?

– Либо бойцу дружественного вооруженного формирования.

– Дружественного?

– Да. Например, ДОА – Добровольческой Освободительной Армии.

– Кто кого освобождает? И от чего?

– Люди доброй воли освобождают своих собратьев из плена пагубных заблуждений, – отчеканил он. И поспешил добавить: – Но это официальная формулировка. Из самого названия следует, что все бойцы Армии – добровольцы и, следовательно, имеют право сами выбирать место своей службы. Скажем, если вы изъявите желание служить на Глаголе и помогать нам в борьбе с манихеями – уверяю вас, командование с радостью удовлетворит вашу просьбу! Более того! После короткого испытательного срока вам могут доверить собственный летательный аппарат. Даже флуггер, настоящий боевой флуггер! Вам ведь тяжело без неба, Александр?

– Тяжело... – у меня зачесались кулаки, невыносимо захотелось дать Фервану по роже. – Так вы хотите сказать, что Армия комплектуется русскими?

– Армия комплектуется всеми людьми доброй воли. Русскими, немцами, итальянцами, французами, японцами, чехами, американцами, индусами... Всеми! Без различия пола и профессии! Уже сформированы четыре батальона. На базе других лагерей и вербовочных пунктов, открытых на планетах Синапского пояса.

"Четыре батальона... Для круглого счета – две тысячи человек... Две тысячи наших оказались предателями?!!"

– Не верю!

– Почему? – изумление Фервана казалось искренним. – Почему, Александр?

"С меня довольно."

– Значит так, – сказал я ледяным тоном. – Давайте прекратим эти бессмысленные прения. Вы сделали мне предложение. Я отказался. Предпочитаю и впредь называться пленным русским офицером, а не предателем.

Ферван был достаточно опытен, чтобы не упорствовать.

– Что ж, Александр, такая позиция тоже заслуживает уважения. Вы можете считать, что нашего разговора не было. Но вам будет достаточно одного слова, чтобы мы к нему вернулись в будущем.

Он хотел еще что-то сказать, хотел...

Но мир вокруг нас не стоял на месте.

Глагол обращался вокруг центральной звезды. Планетная система, частью которой являлся Глагол, пребывала в извечном галактическом дрейфе, то есть двигалась относительно центра масс Галактики. Галактика мчалась сломя голову в составе Местного скопления. Местное скопление – в составе Метагалактики. А вызов спутниковой связи настоятельно требовал, чтобы Ферван вернулся в вертолет, выключил переводчик и включил микрофоны.

* * *

Когда Ферван закончил, вид у него был виноватый, как у побитого пса. И смотрел он теперь куда-то вбок, мимо меня.

– Что-то случилось?

– Случилось. "Много знания – много горя" – так, кажется, говорят ваши священные книги?

– "Во многих знаниях многие печали", – машинально поправил я.

– Вот я никогда этого не мог понять, – вздохнул Ферван, по-прежнему стараясь не смотреть мне в глаза. – Никогда. Как можно винить знание? Знание! Ценнейшее сокровище из тех, что предложены нам жизнью, а значит – самим Ахура-Маздой!

Тема показалась мне чересчур абстрактной – на фоне тех в высшей степени конкретных событий, свидетелем и участником которых я сделался помимо собственной воли в последние дни. Какие мысли возникают, когда ваш собеседник, вражеский офицер, ни с того ни с сего вдруг заводит разговор о знаниях и печалях? Правильно: такие мысли, что чернее тучи.

– Но теперь я начинаю понимать вашу мудрость, – продолжал Ферван. – Ведь не что иное как желание знать погубило вашего друга...

Я что, нанимался поддерживать разговор в подобном выспреннем ключе? Да ни боже мой, как говаривал покойный лейтенант Фрайман.

– Ферван, не темните. Что вам сказали?

– Я получил приказ... попрощаться с вами, Александр.

– Что значит?..

– Вы не должны вернуться в лагерь нравственного просвещения, – теперь он, наконец-то, смотрел на меня в упор, внимательно следя за моей реакцией. Автоматчики эскорта, сидевшие на корточках в тени вертолета, как по команде поднялись на ноги.

"Та-ак... Вот ты и приплыл, лейтенант Пушкин."

– И куда же мне прикажете направляться? Может, подбросите хоть до ближайшей закусочной?

Собственно, я уже понял: речь шла о моей ликвидации. Меня это даже не очень-то удивило. Но имело ли смысл становиться в позу? Имело ли смысл рвать на груди китель и орать, что русские пилоты смерти не боятся? Стреляй, дескать, гад, в горячее сердце сокола занебесья?

Да, русские пилоты смерти не боятся. Ну и что? Можно подумать, пехлеваны боятся.

– Вы не должны вернуться в лагерь, – повторил Ферван. – А я – должен. Это значит, что на борт моего вертолета вы больше не попадете ни при каких условиях. Ни живым, ни даже мертвым... И закусочных на этой планете нет.

Ферван говорил голосом механическим и омертвелым. В его душе клокотали неведомые страсти, и ему приходилось прилагать все усилия к тому, чтобы они не вырвались наружу.

"Буду валять ваньку до последнего", – решил я.

– Вот как? Что же мне прикажете делать? Я ведь все-таки военнопленный, офицер... Нахожусь на попечении военных властей Конкордии! Имею кое-какие права! Извольте объясниться! Как пехлеван с пехлеваном! Какой вредитель отдает подобные приказы?!

Со мной продолжал говорить автоответчик.

– Приказ исходит от господина коменданта, майора Шапура. Поскольку моя рота временно передана в его распоряжение, он имеет полное право требовать от меня беспрекословного выполнения любых своих приказов. Лейтенант Александр Пушкин, я должен сделать так, чтобы вы не увидели своих товарищей. И я вам гарантирую, что вы их никогда больше не увидите. До лагеря отсюда – двести шестьдесят километров. Преодолеть это расстояние пешком невозможно. Названое обстоятельство оставляет и мне, и вам свободу выбора. Я могу отдать приказ своим солдатам, они застрелят вас. Это будет милосердно. Я могу предоставить вам возможность умереть самостоятельно. Это будет немилосердно, зато никому из нас не придется брать на душу грех неправедного убийства.

– Но почему я, Ферван? За что?! Все дело в том, что вы показали мне молельню манихеев?! И рассказали об "улитках"?!

Мне удалось достать его. По крайней мере, он сбросил маску ледяного спокойствия.

– Нет, я здесь ни при чем! – капитан испуганно отшатнулся. – Клянусь! О содержании нашего сегодняшнего разговора майор Шапур узнать никак не мог!

"Выходит, виноват покойный Злочев? – спросил я себя. – Если прав был каперанг Гладкий и пишущими устройствами-шпионами являются попросту наши удостоверения военнопленных... Ну и что с того?! Что изменилось с той минуты, когда раненый Злочев сказал мне "исток существует"?! Эта запись была считана с моего удостоверения еще когда! Пусть Злочев открыл мне страшную тайну. Но тогда Шапур мог устранить меня десятком других способов! Простейший: вызвать на разговор в цитадель и застрелить. Мое тело – отправить с грузовиком в космопорт, а нашим объявить, что я переведен в другой лагерь! Только и всего! Почему решение убрать меня принято только сейчас? И почему исполнителем выбрали Фервана?"

– Я признаю, что, наверное, случайно узнал что-то, чего знать не должен, – смиренно сказал я. – Но объясните мне, Ферван, почему сильный майор Шапур, в клетке у которого заперт слабый лейтенант Пушкин, так боится своего пленника? Разве у меня есть хотя бы один шанс из миллиона выбраться с этой планеты в ближайшем будущем? Разве на планете высадились наши? На орбите появился наш флот?

– Гарантирую, что вашего флота на орбите нет и быть не может. Думаю, сейчас последние линкоры Объединенных Наций стянуты к Земле, в безнадежной попытке защитить ваши города от бомбардировок...

Ситуация не располагала к обсуждению военных новостей, но я не удержался:

– Ну уж! Можно подумать, Восемьсот Первый парсек вы уже взяли! Не рассказывайте сказки! Какие еще могут быть бомбардировки Земли?!

– Не хотел бы вас расстраивать Александр... Но, возможно, это поможет вам принять благоразумное решение, и вы попросите нас о милосердной пуле... Три дня назад ваша Столица была полностью уничтожена. Флот Великой Конкордии бомбардировал также Москву, Берлин, Дели. Ваша цивилизация ввергнута в хаос.

– Пропаганда, – отрезал я.

– Не верите? А я ведь регулярно смотрю новости. Правда, местная станция Х-связи не включена в нашу межпланетную визорную сеть. Но записи свежих новостей сегодня ночью были доставлены из космопорта вместе с курьерской почтой. Я видел подлинные съемки. Ваш флот обессилел настолько, что не смог защитить Столицу! У вас хроническая нехватка люксогена! Война близится к концу! Мы стоим на пороге всемирно-исторической победы Великой Конкордии!

"Неужели правда? Неужели?!.. Тогда вдвойне обидно: мало клонам, что Столицу накрыли, так им еще и лейтенанта Пушкина подавай! Нет уж, назло вам всем жить буду! Назло!"

– Послушайте, Ферван, если в ваших словах есть доля истины, тогда и подавно нет смысла меня убивать. Совсем никакого смысла. Если война закончится вашей победой, я вернусь на разгромленную и сожженную Землю, не так ли? Увиденное и услышанное мной в плену потеряет всякий смысл перед лицом нашей национальной катастрофы!

– Здесь вы правы, – согласился Ферван после секундной заминки.

– А ведь это военное преступление, – сказал я почти весело; в тот миг мне показалось, что капитан колеблется. – Ваш начальник приказал ликвидировать меня, военнопленного. Он преступник, но и вы, выполняя его приказ, становитесь соучастником... А можно ведь поступить по совести! Мы вернемся в лагерь, навестим коменданта – и во всем разберемся на месте. Если он будет упорствовать – что ж, пусть убьет меня своими собственными руками. Но вдруг произошла какая-то ужасная ошибка? Или неведомые нам обстоятельства к тому времени изменятся? В любом случае, ваша совесть будет чиста!

То ли мой душещипательный этюд был бездарен, то ли и более изощренная "психология" здесь спасовала бы перед элементарной воинской субординацией, но Ферван на середине моей речи преобразился. И снова стал похож не на рефлектирующего хлюпика, а на нормального, понимаете ли, на боевого, товарищи, командира!

Упрямого, жестокого и непреклонного.

– Александр, я дважды переспросил коменданта, правильно ли мною понят его приказ. Ответы были категоричны. Единственная его уступка моей офицерской гордости заключалась в том, что на мое усмотрение была оставлена конкретная форма выполнения приказа. Он не требует, чтобы я привез ему вашу голову или детородный орган. Ему будет достаточно того, что лейтенант Пушкин оставлен на Карнизе. Пусть даже живой и невредимый. Это лишь растянет агонию дня на три-четыре... Последний раз спрашиваю: хотите умереть быстро? Пуля в голову. Мозг рассеется розовым туманом за микросекунду. Боли не будет. Просто для вас выключится свет. И всё.

– Вы очень любезны. Но я вынужден отказаться от вашего предложения.

– Благодарю вас. Мои руки останутся чисты.

Ферван, не оглядываясь, быстро зашагал к вертолету.

Я стоял на месте, как приклеенный.

Он – резко, очень резко – остановился и обернулся ко мне.

– Последний шанс: ДОА. Если вы выразите сейчас свое согласие – я еще раз поговорю с Шапуром и, думаю, мы все уладим.

– Нет.

– Прощайте.

Запрыгнули в боковую дверь солдаты, Ферван молодцевато вскочил в кабину.

С певучим воем разогнался ротор.

Вертолет свечой пошел вверх.

Мне захотелось помахать ему рукой – по привычке. Вот была бы глупость так глупость!

* * *

Положение мое было не просто опасным. Оно было безнадежным. Ферван похоронил меня заживо под открытым небом. Ветер и солнце должны были выполнить работу по полной мумификации моего организма примерно за десять стандартных суток.

Десять – теоретический максимум. Фактически же, с поправкой на особые условия Глагола, моим мучениям предстояло завершиться в ближайшем гравимагнитном осцилляторе.

Если я покину сравнительно безопасный Карниз и попытаюсь отыскать здесь "добрых людей" (выбор которых был небогат: либо злобные манихеи, либо благонравные клонские каратели), мне суждено погибнуть в течение вторых суток. Так гласили мои интуитивные представления о математической статистике. Если же останусь на Карнизе – пять, ну пусть семь суток я протяну.

Но я, русский пилот Александр Пушкин, позывной "Лепаж", эскадрилья И-02 19-го отдельного авиакрыла, сидеть на Карнизе не собирался. Какой смысл затягивать агонию?

Пока мы летели, я не сводил глаз с обзорного экрана. Я запомнил многое, в том числе – примерную конфигурацию аномалий на последнем отрезке полета, от каньона Стикса до Карниза. Первое время мне следует идти строго на север, пока не покажется приметная коническая гора, вся в бурых неаппетитных потеках. Ее нужно будет обойти слева, повернув на запад, и тогда большущая плеяда аномалий останется от меня к северо-востоку. После этого я смогу снова взять прежний курс и бесхлопотно топать до самого Стикса.

Что мне это давало?

Честно говоря, ничего.

В каньоне Стикса на многие десятки километров залегала Муть. Чтобы не лезть в слои повышенного давления и не испытывать судьбу, переплывая серые воды Стикса, мне требовалось подняться вверх параллельно каньону еще километров на сорок. После этого...

Ох, после этого я мог на свой страх и риск попить из Стикса водички. Там, в верхнем течении, по крайней мере не было Мути.

Ну а после... А после – либо от этой водички умереть (вариант "Ферван не солгал"), либо приободриться и идти дальше (вариант "Солгал"), по направлению к лагерю.

Лучшего плана не было, кроме как на своих двоих повторить маршрут вертолета. Подобный подвиг казался невозможным, а потому мне оставалось лишь молиться и надеяться. А после, уже перед турникетом лагеря, молиться с утроенным рвением, чтобы охрана не открыла огонь. На глазах у сотни наших пленных – не должна бы...

Интересно, как объяснит двуличная свинья Шапур мое исчезновение перед нашими? Ведь весь лагерь знает, что Ферван куда-то увез меня на вертолете! На фоне недавней гибели Злочева пропажа лейтенанта Пушкина должна наших взбесить! Ох, дождутся клоны настоящего бунта – и конец нравственному просвещению...

Когда я примерно через час вылез по каменному развалу на плато, оставив Карниз далеко внизу, я с разочарованием придумал для Фервана и двуличной свиньи Шапура великолепную версию. Фервану достаточно официально заявить, что я сбежал от него в долине Стикса. А он не стал меня преследовать, потому что условия не позволяли.

Какие условия? Ну там... аномалия, как обычно. Блуждающий триполярный головоотрыватель, например.

Да Ферван вообще может рта не раскрывать! Достаточно будет, если Шапур толкнет соответствующую речь на вечернем построении.

"А мы вас предупреждали, господа: при попытке к бегству стрелять не будем, но тогда никто не узнает, где ваша могила. У нас нет ни времени, ни желания, рискуя жизнями ашвантов, ловить ваших недисциплинированных офицеров", – при такой аранжировке фактов к Шапуру никаких претензий не предъявишь.

От этой мысли я так рассердился, что даже не стал отдыхать после подъема. К тому же мой воинский дух был с самого утра возвышен стараниями Покраса и Мухарева!

Привязавшись к солнцу и приметной скале над обрывом, я засек направление строго на север. Прочитал громко, с выражением "Отче наш" – и пошел.

* * *

На исходе третьих стандартных суток я достиг Стикса.

Бояться чего-то? После длиннющей ночи, проведенной на Глаголе под открытым небом, я уже свое отбоялся, братцы...

Я шагал не таясь, широким шагом, сняв для разнообразия ботинки. Почва здесь была ровная, глинистая, лишенная густой растительности и, следовательно, потенциальных опасностей в виде копошащихся в траве псевдозмей, квазинасекомых и гребенчатых скорпионидов (прописаны на Трайтаоне; "восемнадцать" по 20-балльной шкале биологических опасностей).

И пить, и есть мне уже давно перехотелось, точнее сказать – забылось как это бывает.

Желудок скукожился до размеров грецкого ореха. Язык отсох, в ушах стучало, ступни опухли.

Я подошел к каньону, лег на край, заглянул вниз.

– Ндааа... – сказал я вслух, в основном ради того, чтобы доказать себе, что какой-то там отросток во рту еще в состоянии шевелиться.

"Сказал" – это я себе льщу. Проскрипел.

Вода в каньоне отсутствовала. Ну то есть совсем. Обычная, земная речка, пересыхающая во время жаркого сезона, оставила бы после себя лужи или, по крайней мере, темные пятна влаги. А здесь не было ничего, кроме сухих камней и столь же сухой глины.

– Не соврал... козел... – продолжал я свои незатейливые размышления, имея в виду Фервана. – Стикс-Косинус спрятался... А какой у него период?..

Немного подумав, я хихикнул:

– Два "пи" у него период... два "пи"...

Еще некоторое время мне потребовалось, чтобы вспомнить: я всего лишь вышел к Стиксу. Но это не значит, что, попади я в нужный мне полупериод Стикса-Косинуса, то увидел бы нормальную воду! Не-ет, подо мной – невидимая, но густая Муть. И вода здесь текла бы тугими жгутами серого напалма...

Я сел, свесив ноги с обрыва. При этом меня так качнуло, что я чуть не свалился вниз.

– О-отставить...

Разумно было бы, конечно, ракоходом отползти на заднице подальше от края. Но лейтенант Александр Пушкин не нанимался вести себя разумно! Лейтенант Александр Пушкин, если хотите знать...

На меня вдруг навалилась такая усталость, что я едва не заснул прямо там, где сидел. Бодрый марш-бросок от места последней ночевки до Стикса меня, кажется, добил.

– Хоть и не нанимался... но лучше бы все-таки разумно, – пробормотал я и, осторожно встав на четвереньки, отошел в сторонку от обрыва.

Отчего-то вспомнился Меркулов с его бредовыми идеями побега.

– Ну и что, родной? – я скривился в недоброй ухмылке. – Вот сидишь ты здесь... фляжка пуста, галеты закончились... Какие перспективы?.. Дожидаться появления нашего десанта?.. Лет этак сто?.. Дурак ты, товарищ капитан-лейтенант...

"А ведь это конец всех надежд, – тут же завелся внутренний голос. – Настоящий конец. В лагере можно было утешать себя тем, что внезапно откроется возможность побега... Захватить вертолет и заложников... Прилететь в космопорт... Завладеть кораблем... Взлететь... Пробиться в открытый космос... Да, сорвется, да, не получится! Всегда найдется сотня неучтенных обстоятельств... Но ты погибнешь в бою, а если повезет – даже с оружием в руках! А теперь, Пушкин, считай, что побег тебе удался... Забудь о Ферване, забудь о Шапуре. Представь себе, что ты вырвался с лагерного плато, окруженного смертоносными слоями Мути! Сделал то, что оказалось не по силам Злочеву... А теперь почитаешь за высшее благо снова вернуться в лагерь за глотком чистой воды... Ты не знаешь, как распорядиться свободой! Потому что на этой планете "свобода" означает "смерть". Клоны победили тебя, Пушкин... И притом два раза, ведь до лагеря ты никогда не дойдешь... У тебя уже нет сил."

Хорошо, что я пригорюнился и перестал болтать в полный голос. Потому что в противном случае я никогда не расслышал бы звуки у себя за спиной. Звуки тихие и однообразные, будто котенок драл когтями клубок шерсти.

Я оглянулся.

Курица!

Не большая и не маленькая, не тощая и не тучная, не белая и не черная... Курица!

Обычная птица курица!

Курица вульгарис!

Ням-ням!

Игнорируя мое присутствие, рябая скребла лапой клок травообразного растения и ловко выклевывала из него невесть что (семена?).

– Не-ет, – я хихикнул. – Иди прочь отсюда... и возвращайся жареной!..

Глазам своим я не поверил. Обычная ли это галлюцинация или новый спецэффект планеты, телепатически воспринимающий и отображающий визуально тайные вожделения незваного гостя? Разница – чисто академическая.

Ну откуда взяться посреди голого нагорья курице из плоти и крови? Она что – тоже манихей? Или замаскированный егерь "Атурана"? Акселерированные птицы осназ! Вроде братца лиса и братца кролика!

Я пожал плечами и отвернулся.

"Пушкин, не сходи с ума, – строго приказал я. – И забудь о жратве! Нет никакой жратвы в мире, это поповские сказки, понял? Враждебная идеология! Русские пилоты питаются солнечным светом и мировым эфиром! По праздникам получают флогистон и люксоген, но праздник был три дня назад."

Звуки прекратились, что укрепило мою уверенность в идеалистической природе "курицы".

– Так называемой курицы, – с расстановкой, наставительно сказал я и полез за сигаретами.

Оба нагрудных кармана, однако, оказались пусты.

"Ах, ну да..."

Я запустил руку в правый карман форменных брюк.

Сигарет не нашлось и там, зато пальцы мои наткнулись на твердые шарики, которые показались мне неестественно теплыми.

"Да не "шарики", балда! Это камешки, которые ты нашел у Злочева!"

– Логично... Камешки...

Я достал несколько штук.

– Камешки как камешки...

К этому глубокомысленному выводу я уже приходил дважды. Один раз – еще там, на тропе, рядом с раненым лейтенантом. Второй – в бараке, разглядывая камешки украдкой под одеялом.

Оба раза, правда, на них не падали прямые солнечные лучи...

После чего я отложил их до лучших времен. Слава богу, не в тумбочку, а обратно в карман. Весили они всего ничего, места занимали мало...

Камешки? Как бы да, но не совсем обычные...

Во-первых, они почему-то нагрелись. Как я раньше не обратил на это внимания? Может, повышение температуры произошло вот только что?

Во-вторых, на солнечном свету их шершавая поверхность проявила сеть тонюсеньких стеклянистых жилок.

"Подумаешь, минера-ал... Лучше бы фруктовый сахар!"

Я призадумался, так ли уж они мне нужны, эти камешки.

"И так ли безопасны? А вдруг они банальным образом радиоактивны? Или ситуационно радиоактивны? Если верить Фервану, именно на ситуационной радиоактивности работают детекторы гросов..."

Я решил впредь таскать с собой только три штуки, а остальные закопать здесь.

Но "подумаешь, минерал" стремился остаться в центре моего внимания всеми силами. Камешки дрогнули и поползли по ладони...

Я испугался (любой бы испугался!) и стряхнул их наземь. И вот, будто железные опилки под воздействием магнита, камешки, перекатываясь по земле, сложились в стрелку, похожую на журавлиный клин. Правда, опилки в школьном опыте распределяются совсем не так, не по прямым линиям... Впрочем, и в моем случае обе линии, образующие крылья клина, на самом деле не являлись геометрическими прямыми. Они были слегка искривлены и, если их мысленно продлить, точка пересечения находилась довольно далеко у меня за спиной.

Мне стало интересно, где именно пересекаются линии.

Я поднялся, огляделся и сразу наткнулся взглядом... на ту же курицу! До нее не было и двух шагов!

Конечно, я ее напугал. Пару раз подскочив и вяло взмахнув крыльями, она удалилась на безопасную дистанцию.

"Если это галлюциноз, меня уже ничто не спасет... Но если нет... Перед мной бегает прорва мяса! И крови! Трехразовое питание! И питье!"

О камешках я и думать забыл.

Так началась самая нелепая охота, какую только можно вообразить.

Я двинулся на добычу, широко расставив руки. При этом я заискивающе улыбался и непрестанно приговаривал "Цыпа моя, цыпочка".

Несколько раз цыпочка просто убегала от меня. Она уводила меня все дальше от каньона – примерно в том направлении, куда указывала стрелка из моих волшебных камешков.

Наконец она подпустила меня почти вплотную, но когда я уже готов был броситься на нее, ловко увернулась от моих растопыренных пальцев и бросилась обратно к каньону.

Я рванул за ней, но от резких движений сразу же сильно закружилась голова. Я был так неловок, что у меня перепутались ноги и я растянулся в полный рост, едва успев подставить ладони.

Курица, победно квохча, приплясывала неподалеку от моих ботинок – там, у края пропасти, где я поначалу присел передохнуть.

Беспомощно матерясь и щупая разбитый, щетинистый подбородок, я привстал сперва на одно колено, потом на другое.

"Если я ее не прикончу, планета прикончит меня..."

Я решил не спешить. Собрать все силы для последнего броска. Разогнаться как следует, прыгнуть...

"Тебе же куда легче, чем футбольному вратарю! Мяч-то раз в десять быстрее летает! Один прыжок, другой... бросок – и курица у тебя в руках!"

Я медленно, с расстановкой поднялся. Огляделся...

И обнаружил, что мои, так сказать, охотничьи угодья, имеют ранее не подмеченные мною структурные особенности. А может, приобрели их в последние минуты, пока я гонялся за своим пернатым обедом?

На почве проступили едва заметные светлые параболы, которые имели одну общую точку пересечения. Поскольку они были "нарисованы" на глине будто бы игрой света и тени в неглубоких бороздках (хотя никаких бороздок и не было), я бы никогда не обратил на эту призрачную чепуху внимания. Но регулярный геометризм картины сам лез в глаза и, один раз "ухватив" визуальную суть структуры, глаз уже сам доискивал все новые и новые параболы.

Тут же я вспомнил о клине из камешков.

До них было довольно далеко. Но, стоило мне на них взглянуть, они заблестели ярко, как битое кремниевое стекло – слепой бы увидел!

В следующую секунду я обратил внимание, что клин из камешков указывает на курицу. А заодно – на меня.

Световые параболы на земле стали ярче.

Курица вдруг замерла на месте, задумчиво глядя себе под ноги.

Это был идеальный момент для того, чтобы ринуться на нее разъяренным тигром. И я, возможно, ринулся бы. Но страх перед неизвестной аномалией, которая проявлялась все отчетливей, заставил замолчать даже чувство голода.

Я замер, прислушиваясь.

Так и есть: почва под ногами потрескивала. А метрах в пяти передо мной, в общей точке схождения всех парабол, даже едва заметно шевелилась.

"Общая точка... прямо эпицентр какой-то", – подумал я.

И тут же, стоило мне нащупать слово "эпицентр", побежал прочь.

Без единого звука.

И теперь уже – без единой мысли.

Все силы, которые я приготовил для последнего броска к курице, я вложил в то, чтобы оказаться как можно дальше и от вкусной птички, и от дьявольских парабол.

А потом была беззвучная вспышка.

Ярче солнца.

По земле метнулась моя густая, черная тень. В следующее мгновение я ослеп.

Запахло жжеными волосами и с новой силой, до удушающей одури – озоном.

По лопаткам дубовой доской хлопнула ударная волна.

Я упал, начал кататься по земле, пытаясь сбить огонь, которым, казалось, была охвачена вся спина.

Когда понял, что не горю – зажмурился и пополз дальше.

Я ожидал новой вспышки, которая прикончит меня. И без того математическая статистика показывала, что я зажился.

Но вспышек больше не было.

Когда сквозь хаотическую круговерть слепых пятен я начал различать свои поднесенные вплотную к носу пальцы, я поднялся и потащился назад.

Но – как и всякий пуганый воробей – я не пошел через эпицентр. Я сделал крюк и, по краю обрыва, добрел до своих ботинок.

Обувь, увы, отсутствовала.

Явление здешней природы, которое едва не превратило меня в кучку пепла, скорее всего было пресловутым пробоем. Его когда-то вскользь упоминал Шапур в разговоре с Гладким.

Чем пробой отличается от обычной молнии? Ну хотя бы тем, что молния – явление чисто электрической природы, это высоковольтный разряд между землей и грозовыми тучами. Здешний пробой происходил между землей и непонятно чем – на небе не было ни облачка. Вокруг эпицентра пробоя возникала зона теплового поражения, что молниям, насколько мне известно, не свойственно – они поднимают температуру только в точке удара.

Вероятно, именно из-за скачкообразного теплового расширения воздуха пробой формирует ударную волну – к счастью, не очень сильную. Почки мне, по крайней мере, не отбило.

А вот ботинки сдуло в пропасть только так. Присмотревшись, я разглядел их на дне каньона в расщелине между камнями. Над ботинками курился дымок – тлели шнурки.

Волшебные камешки остались на месте и с виду не пострадали.

Вокруг эпицентра в радиусе метров пятнадцати глина превратилась в растрескавшийся кирпич.

Ну да к черту мелочи! Главное: на краю этого гигантского блюда из обожженной глины лежала, не подавая признаков жизни, моя курочка!

Выглядела покойница неважно. Глаза лопнули, перья спеклись в смрадную хрупкую массу.

Неужели я заполучил вожделенную пищу в виде трехкилограммового пакета золы и угольев? Нет, только не это!

Но, начав дрожащими руками обдирать горелую пакость, я обнаружил, что под ломкой кожей имеет место слой восхитительного, нежнейшего горячего жира, а под жиром – великолепное полусырое мясо! О чудесный, милый, добрый пробой! О сто двадцать пятое чудо света! Птичка запеклась в собственной шкуре, будто в микроволновке!

Мясо было напополам с кровью. Но это меня и спасло. Потому что когда я собирался уже впиться зубами в горячую куриную ножку, мне вдруг вспомнился куцый спецкурс по выживанию, который через пень-колоду читался нам в последнем осенне-зимнем семестре, накануне нападения Конкордии.

Вел занятия отнюдь не матерый волк осназа (как следовало бы), а полненький, розовощекий капитан-лейтенант Сомик, который раньше служил в одном из многочисленных снабженческих управлений военфлота.

Злые языки поговаривали: тыловая крыса проворовалась. Но я думаю, что за явное воровство не миновать бы ему позорного разжалования и Котлинской военной тюрьмы. Скорее, во время лихорадочной отправки на дальние базы миллионов тонн грузов (в которой я тоже принял посильное участие тем последним мирным летом), он показал "неполное служебное соответствие". Ну, скажем, когда очередная "Андромеда" заглохла на стартовом столе, а с орбиты орали "давай-давай", Сомику не хватило смелости нарушить инструкции мирного времени и распределить содержимое ее контейнеров по добавочным багажным местам исправных флуггеров. Темп погрузки сбился, на ту беду мимо пробегал ретивый инспектор в контр-адмиральских погонах, дело представили едва ли не саботажем... Что-нибудь в таком духе.

Так вот на занятиях, когда речь шла о плавсредствах из подручных материалов и вкалывании антидотов, Сомик занимался пересказом учебника, изредка пересыпая лекцию цитатами из "Пятницы" французского классика Турнье. Однако, когда мы дошли до вопросов подножного питания сбитого над безлюдной местностью пилота (Сомик, не лишенный чувства юмора, озаглавил ту лекцию "Когда съедены шоколадки"), капитан-лейтенант рассказал массу действительно интересных вещей. О сталинском соколе-аскете Мересьеве, который обедал сырыми ежиками, о съедобных мухоморах, питательных свойствах черноземов и звездопроходце Емельянове – этот герой на борту разбитого посадочного бота неделю подкреплялся собственной кровью.

А еще Сомик рассказал, чего нельзя делать ни в коем случае: жадно пожирать инопланетного фазана, счастливо пойманного в силки из парашютных строп после многодневного голодания.

А что же делать?

Начинать трапезу требовалось водой. А при отсутствии воды – кровью инопланетного фазана. Если же сразу попытаться употребить твердую, жесткую пищу, можно умереть от полного коллапса системы пищеварения.

Итак, попить кровушки. Выждать, пока забурчит в желудке. Тошнит? Что ж, поддаться зову природы.

Немного отдохнуть. Повторить процедуру.

А потом уже можно потихоньку приступать к мясу.

Чем я и занялся – благо, когда я прокусил курице шею, внутри оказалась обычная красная кровь, а не что-нибудь еще.

* * *

Существует ли на Глаголе смена времен года и, если да, в чем она заключается – я не имел представления. Более того, я даже не знал, бывают ли на Глаголе атмосферные осадки. Если здесь текут реки, значит вода должна испаряться с их поверхности, а также с поверхности тех водоемов, в которые эти реки впадают. Испарившись, влага рано или поздно соберется в облака. А облакам положено при встрече с фронтом более холодного воздуха выпасть обратно на землю в виде дождя, снега или града.

Эти элементарные выкладки, впрочем, не всегда подходят и для нормальной планеты. Скажем, на Земле, в центральной Австралии, можно не дождаться ни одного естественного дождя за все теплое время года. А, казалось бы, Австралия со всех сторон окружена океанами и там должно лить как из ведра! Ну, техногенные дожди мы в расчет не берем, потому что, с Божьей помощью, нет границ могуществу человеческого разума.

По вечерам я несколько раз видел пугающие черные сгустки над горизонтом, похожие на тучи. Но являлись ли они тучами в нашем понимании, то есть массивными скоплениями водяных паров? Или же чем-то иным, специфически местным, аномальным?

На моей памяти дожди над Глаголом не выпадали. Климатический пояс, в котором находился лагерь, напоминал земные засушливые полупустыни. Может быть, в других климатических поясах Глагола ревели ливни и полыхали круглосуточные грозы? Как знать...

То ли близилось местное лето, то ли флуктуировала прозрачность атмосферы, но в тот долгий день, когда я пообедал куриной ножкой, солнце вдруг принялось жечь с особым остервенением. Вновь неодолимо захотелось спать (по стандартным суткам начиналась ночь), но мною завладели одновременно две фобии. Первая – что случится новый пробой и на этот раз в качестве эпицентра будет избрано мое темечко. Вторая – из-под земли возникнут раздосадованные хозяева курицы и немедленно совершат надо мной манихейский обряд вызволения души из оков плоти.

Подхлестываемый этими страхами, я поплелся дальше.

Через полчаса под моими пятками захрустели россыпи колкого минерала с острыми краями. Пришлось остановиться и подумать о замене своим ботинкам, а заодно и о переходе на тропическую форму одежды.

Я подобрал несколько камней поострее, достал зажигалку и приступил к работе...

В итоге мои брюки превратились в короткие, элегантные шорты. Отодранные (в неподатливых местах – отожженные) брючины я сложил в несколько слоев и привязал к ступням при помощи полосок ткани, оторванных от рубашки. Из кителя сделал жилет. Большая часть кителя пошла на то, чтобы соорудить на голове тюрбан взамен забытой еще в кабине вертолета пилотки. Разодранную рубашку я надел под жилет, а в нагрудный карман положил волшебные камешки Злочева.

Но шагов через сто я понял, что придется выбирать: либо кожа на ступнях, либо погоны на плечах. Толщины импровизированных сандалий из брючин не хватало. Пришлось отодрать от кителя жесткие, на славу сработанные погоны и усилить ими сандалии. Флотские крылышки и лейтенантские звездочки я открутил и спрятал в пачку из-под сигарет, в которой оставался один бычок.

Но для полного комфорта и погонов оказалось мало, поэтому остатки кителя я тоже присовокупил к моим кустарным легионерским сандалиям. В которых, впрочем, не было ничего легионерского – ни в покрое, ни в материале.

Еще один кусок ткани пошел на упаковку оставшихся двух третей курицы. Чтобы оставить обе руки свободными, я привязал к птице полоску ткани и повесил ее через плечо, как сумку.

Таким вот оборванцем я продолжил свое безнадежное путешествие. Я старался держаться в нескольких метрах от края каньона. Иногда путь мой пересекали расселины и овраги (свидетельство того, что дожди здесь все-таки бывают или, по крайне мере, бывали).

Сравнительная пологость склонов обычно позволяла пересечь овраги по кратчайшей, но, сунувшись в один, я сразу погрузился в Муть. Да такую крутую, что, едва не задохнувшись, сразу же выскочил из нее, как ошпаренный.

Впредь овраги пришлось обходить.

Сорок километров – не так-то много. Учитывая, что каньон рыскал из стороны в сторону, а овраги заставляли меня то и дело предпринимать обходные маневры, вместо сорока получались... ну, скажем, пятьдесят.

Я бы мог немного уменьшить коэффициент маневра, отойдя от каньона километра на полтора-два и тем самым оставляя все овраги по правую руку. Но рядом с ложем Стикса я чувствовал себя все-таки уверенней, чем на открытой пустоши.

Если майор Шапур решит, что с Пушкиным обошлись слишком мягко и вышлет вертолет, чтобы найти меня и дострелить... Или наоборот – Шапура замучает совесть, что с Пушкиным обошлись слишком круто, и охотники дострелят меня из жалости, а тело заберут в лагерь, дабы упокоить меня на вершине башни-дахмы с пехлеванскими почестями... Так и так рядом с каньоном у меня всегда остается эфемерный шанс спрятаться.

Как увижу вертолет – сразу ринусь искать спуск в каньон.

– ...И сверну себе шею, – я снова начал разговаривать вслух.

Пятьдесят километров. Пройти их надо в хорошем темпе, чтобы до ночи успеть туда, где в каньоне заканчивается Муть и где, возможно, к тому времени из-под земли вновь появится вода. Тренированный боец в обычных условиях со смехотворной боевой выкладкой в виде недоеденной курицы играючи покрыл бы это расстояние за восемь часов.

Я тоже не последний ходок, но мне повсюду мерещились аномальные зоны. Я часто доставал камешки Злочева и пристально вглядывался в них, будто надеялся, что они предупредят меня не только о пробое, но и обо всех прочих опасностях, включая таинственных оводов.

Учитывая частые рекогносцировки местности, а также "перекуры", во время которых я садился и посасывал куриную ножку, идти мне было часов четырнадцать, не меньше.

Я шел и шел. Топал. Пошевеливался. Переставлял конечности.

Обливался вонючим потом (хотя мне казалось, что в организме давно не осталось ни капли лишней влаги).

Ругался вполголоса, опасаясь манихеев.

Ругался в полный голос, позабыв о манихеях.

Шел дальше.

И, обойдя очередной овраг, вышел я на дорогу.

На дорогу.

Твердое покрытие отсутствовало. Но я стоял на недостроенном военном шоссе. Несомненно.

Здесь когда-то прошел моногусеничный дорожный комбайн-трамбовщик. Его алмазные ножи рубили верхний слой глины вместе с редкими пучками травы и подбрасывали комья вверх. Вырываясь из щелевидных дюз, сжатый воздух отшвыривал этот мусор на обочину. Широченная гусеница, выполненная из "конвульсирующего" полимера, бежала частыми складками, заботливо дробя случайные камешки и вгоняя осколки в глину с силой промышленного пресса...

Получилась расчищенная полоса, которая протянулась вдоль каньона и оборвалась перед очередным оврагом.

Почему оборвалась?

Я не поленился вернуться на пару десятков шагов и заглянул в овраг.

– Ничего интересного, – сухо констатировал я.

В самом деле, чего уж интересного: россыпь опаленных железяк с редкими вкраплениями алмазных ножей. Взрыв превратил трамбовщик в предмет абстрактного искусства, раскрошил алмазы, от жара обуглилось лакокрасочное покрытие вместе с опознавательными знаками...

Размышлять над тем, что здесь приключилось, было делом неблагодарным. Самая банальная гипотеза – пробой – объясняла только причины гибели гигантской строительной машины.

Но почему шоссе осталось недостроенным? Строители уперлись в такой участок, где пробои случались регулярно? А что мешало обойти аномалию? Лень-матушка?

Э, какое мне дело! Главное – практический вывод: дорогу не стали бы прокладывать через гравимагнитные осцилляторы. А значит, там, где прошел трамбовщик, я могу топать в нормальном походном темпе, ничего не боясь. Да и сандалии свои вонючие теперь сниму, потому что дорога гладкая, как доска. И даже хорошо, что без покрытия: нагрелась меньше.

Еще три часа отупляющей ходьбы.

За это время: оставлены позади несколько внушительных оврагов (я перешел их по целехоньким мостам!), рассказано вслух полтора десятка анекдотов, зафиксирован быстрый выход Стикса на поверхность, обнаружены следы большого клонского бивуака...

 

 

Меня вывели из полудремы звуки далекого боя. Я открыл глаза и понял, что лежу, свернувшись калачиком, посреди дороги.

Я припомнил, как мне втемяшилось в голову, что, если надеть обратно сандалии, идти станет не в пример легче. Какие только уловки не измыслит наш организм, когда хочет поспать! Может даже заговорить человеческим голосом и привести самые невероятные аргументы, лишь бы заставить своего хозяина остановиться и присесть! А уж когда тот присядет...

– Идиот! Контроль нельзя терять ни в коем случае! Хочешь спать – ляг поспи по-человечески!

Что значит в моей ситуации "по-человечески", я так и не придумал.

Продолжая лежать на дороге, я прислушался. Померещилось мне или нет? Стреляли?

Нет, не померещилось. Ухнуло на славу.

Из-за того, что трамбовщик, подготовив ложе под пенобетон, удалил верхний слой почвы, дорога оказалась примерно на полметра ниже, чем окружающая равнина. Слежавшиеся отвалы почвы по обочинам стали своеобразными брустверами, так что получалось, что я лежу в очень широком окопе неполного профиля.

Я подполз к "брустверу" и осторожно выглянул из-за него.

Глагол продолжал преподносить сюрпризы.

По ту сторону каньона, на востоке, погромыхивая вхолостую, без молний, наливался черной яростью грозовой фронт. По краям тучи полыхали багрянцем – ведь в западной стороне по-прежнему не было ни облачка, и солнце светило вовсю, хотя жара уже пошла на убыль.

Я расслабился.

Все-таки, гроза – пусть даже самая сильная – это не воздушная кавалерия клонов. А ливень меня устраивал на все сто процентов! Это же вода!

Возникли и не столь радужные мысли.

"А вдруг это не грозовой фронт? А нечто менее безобидное, которое лишь кажется грозовым фронтом?"

Понаблюдав за поведением черной небесной армады еще чуть, я пришел к выводу, что она движется на северо-запад. Выходило, если ветер не переменится – встречи с тучами не миновать.

Взвесив все "за" и "против", я принял ряд судьбоносных решений и немедленно приступил к их воплощению в жизнь.

Выдавил себе в рот все, что из курицы еще доилось – кровь и мясной сок.

Съел половину мяса.

Докурил бычок. Под гипотетическим ливнем жалкую половинку моей сигареты ожидал конец быстрый и бесславный.

Громко икнул – и пошел дальше.

Совсем скоро поднялся такой ветер, что только держись. Гудящие массы горячей пыли били аккурат в физиономию. Но стоило каньону, а вместе с ним и дороге повернуть на два румба, ветер, как назло, тоже переменился. На те же два румба. Будто ему во что бы то ни стало требовалось дуть строго по оси каньона.

При этом низовой ветер не совпадал с вектором движения грозового фронта. Что, впрочем, можно объяснить без привлечения местной мистики – на разных высотах воздушные массы часто движутся в разные стороны, это нормальное явление.

Идти стало почти невозможно. Начинался настоящий самум! Как еще прикажете называть такое буйство стихии, когда воздух чернеет от песка и звуки голоса уносит прочь быстрее, чем они успевают достигнуть ваших собственных ушей?!

Пришлось спешно импровизировать, превратив тюрбан в противопылевую маску.

Не удивительно, что я прозевал появление конкордианских вертолетов. В ушах свистело, каньон ревел, как гигантская аэродинамическая труба. И только когда прямо у меня над головой раздалось зловещее "чок-чок-чок", я понял, что мое счастливое одиночество закончилось.

Я сразу же бросился на землю.

Сквозь пыльную пелену проступили еле различимые силуэты.

Вертолетов было около десятка: гигантские трехвинтовые транспортники под эскортом поджарых штурмовиков. Теперь я наконец расслышал их турбины – вертолеты оказались по отношению ко мне с наветренной стороны, и ураган нес все звуки прямо на меня.

Да, вертолетам приходилось несладко! Для флуггера такой ветер неприятен, но не смертельно опасен. А вот вертолеты, особенно транспортно-десантные, из-за своей внушительной парусности могут полностью потерять управление!

А это значит – пиши пропало. С большой высоты такая дура сорвется в беспорядочное падение, которое и мертвым-то штопором не назовешь. На малой – пожалуй, уйдет в сторону со снижением, то есть совершит вынужденную посадку с критической азимутальной скоростью. Ну а на сверхмалой высоте винтокрыл рискует потерей устойчивости. Достаточно задеть землю одной лопастью – и полет завершится адской мясорубкой.

"С прогнозом погоды у них непорядок, – злорадно подумал я. – Или обыкновенное разгильдяйство? В любом случае, руководителя полетов, который разрешил поднять машины в воздух накануне такого урагана, надо по факту расстреливать, без суда и следствия!"

Вертолеты включили посадочные фары и, опасно покачиваясь, сбросили скорость до минимума. Теперь они едва заметно ползли вперед наперекор урагану, удаляясь от меня немногим быстрее обычного пешехода.

"Похоже, не по мою душу. Прижаты ветром... Будут садиться, чтобы переждать ураган... Это что же сейчас должно твориться на высоте, если они почли за лучшее посадку в таких условиях?"

От замыкающей клонской машины меня отделяли с полкилометра. При ясной погоде я был бы мгновенно распознан системой автоматической селекции целей и предстал бы на прицельных экранах стрелков-операторов во всех деталях.

А сейчас? Что может сработать против меня? Инфракрасные фильтры ноктовизоров? Вполне вероятно, но ветер-то горячий! Плюс песок, пыль... Вряд ли я представляю из себя такую уж контрастную цель...

Но благодушествовать не стоило: песчаная буря могла закончиться столь же внезапно, как и началась.

Обидно было возвращаться назад, ведь последний километр дался мне с особым трудом – я прошел его против нарастающего ветра. Но все-таки я пополз прочь.

Отступив метров на сто, я оказался за тем самым двухрумбовым поворотом каньона и, соответственно, дороги. После этого я отважился поглядеть, как там поживают вертолеты. Но они полностью скрылись среди беснующихся химер пыльной бури. Да и потемнело – дело шло к вечеру.

Зато моя новая наблюдательная позиция позволяла видеть часть западной стены каньона. Хотя скалы казались почти отвесными, мой наметанный глаз обнаружил вполне сносный спуск. Если не считать пары неприятных мест, где придется, повиснув на руках, прыгать с высоты человеческого роста, этот спуск можно было даже признать козьей тропой – грунт на некоторых участках казался подозрительно утоптанным.

Коз, правда, на Глаголе замечено не было... Но вот курицы водились! Это наука в моем лице доказала экспериментально! И манихеи водились – если считать курицу доказательством, конечно...

Причем, хотя в каньоне ревел ветер, пыль с песком через него не несло. Вихри лохматились по кромке обрыва, но пыльные рукава мгновенно рассасывались, стоило им опуститься в каньон.

"Держу пари, это один из побочных эффектов Мути..."

Итак, у меня появился выбор.

Сейчас, под прикрытием пыльной бури, я мог убраться от вертолетов подальше. Почти безопасный вариант, но, увы, отдаляющий меня от узловой точки моего маршрута, в которой я намеревался поворачивать на восток.

Второй вариант наверняка получил бы одобрение капитан-лейтенанта Меркулова, потому что представлял собой авантюру высшей пробы. А именно: спуститься по "козьей тропе" в каньон и, борясь с губительным воздействием густой Мути (либо безосновательно надеясь на то, что попадется слой с нормальным давлением), обойти стоянку вертолетов по берегу Стикса.

Ну а затем, как обычно, действовать по обстоятельствам. Если условия внизу окажутся сносными, я пойду по дну каньона и дальше. Если Муть начнет доставать – километра через полтора-два придется искать выход из каньона наверх. Главный риск заключался по втором "если", потому что можно было ведь и не вылезти, потеряв сознание от повышенного давления и тихонечко отдав концы.

Так что же выбрать? К черту все – и драпать назад, на юг? Или снова же к черту все – и вперед, на север, в объятия смертельной опасности?

Я зря утруждал свои захиревшие мозговые извилины: жестокая природа Глагола избавила меня от необходимости выбора.

Перекрывая многоголосый посвист бури, рявкнул гром. Загрохотало одновременно повсюду – слева и справа, спереди и сзади, над головой.

Ударила первая молния.

О, это был не просто гром – акустический девятый вал!

Не просто молния – термоядерный взрыв в небесах!

За несколько секунд буря достигла апогея. Я почувствовал, что приподымаюсь над землей, как аппарат на воздушной подушке.

Мои пальцы судорожно искали пучок травы, крошечную былинку, но вокруг была только глина – твердая, как камень. Не за что зацепиться!

Еще миг – и меня потянуло к обрыву.

"Ну, прощайте, ребята..."

В ту же секунду на меня обрушились удары: по затылку, по спине, по заднице.

Град!

Не скажу "с куриное яйцо" – так, с ноготь на большом пальце... Но больно-то как!

Зато буря прекратилась мгновенно, будто кто-то там наверху выключил Главную Турбину Планеты.

Град быстро сменился ливнем.

Легко догадаться, чем я был занят в те минуты. Еще не пошел дождь, а я уже изучал подобранные с земли градины.

Обычные ледышки... На языке превращаются в воду...

Минуты две я еще осторожничал. Лизнув градину, прислушивался к своим ощущениям. Не вскипает ли кровь, превращаясь в серый напалм? Не замолкло ли сердце? Не холодеют ли конечности (холодеют, холодеют: переход от бури к грозовому ливню сопровождался стремительным падением температуры).

В ответ на мои опыты организм талдычил одно и то же: довольно осторожничать! вода! воды! еще воды!

И тогда я устроил настоящее пиршество. Хрустел оставшимися градинами и запивал их водой, собранной в ладони.

Пока я утолял жажду, воздух стремительно очищался. Дождь прибил пыль к земле. И хотя солнце уже скрылось за горами, отдавая планету во власть сумерек, дальность прямой видимости сразу возросла.

Я снова увидел конкордианские вертолеты. На таком расстоянии, за стеной дождя, опознавательные знаки и эмблемы превратились в нечитабельные цветовые пятна. Но, судя по неуместной, демаскирующей белой окраске, часть перебросили на Глагол совсем недавно, причем не с фронта, а из метрополии.

Воздушная кавалерия Второго Народного?

Точно.

Кроме вертолетов, объявилась и другая техника.

Похоже, я неправильно оценил первоначальное намерение конкордианских пилотов: продолжить полет как только скорость ветра снизится до приемлемой...

Вместо того, чтобы подняться в воздух, транспортно-десантные гиганты откинули кормовые аппарели и выпустили БРАМДы – бронированные разведывательные машины десанта.

По классификации-то они "разведывательные". Но из длинноствольной пушки лупят так, что на пяти тысячах метров любой танк остановят! Правда, линейный танк их достанет самонаводящимся снарядом из-за горизонта, но мне сейчас в том утешения мало... Меня скупая очередь из пушки разнесет в клочья быстрее, чем я услышу хлопок первого выстрела.

Машины пока что никуда не ехали – только лениво вращали командирскими башенками. Вокруг них под дождем суетились солдаты в полной боевой выкладке...

"Высылают разведку? Выставляют боевое охранение?.. В любом случае пора линять. Немедленно!"

Активность клонов не сулила ничего хорошего. Если я мог видеть их невооруженным глазом – значит они, со своей техникой, и подавно могли заметить меня! В любой момент!

А если БРАМДы двинут по дороге на юг? При самой осторожной езде они достигнут меня за полторы минуты!

Так что выбора не осталось: вниз и только вниз, в каньон!

До ближайшего удобного выступа на стене каньона, который приводил к "козьей тропе", было рукой подать. И все-таки – десять метров...

Я стремительно перебрал в уме все, что знал о тактических средствах обнаружения живой силы. Светоусилительные и инфракрасные ноктовизоры... Кардиолокаторы и другие сверхчувствительные шумопеленгаторы... Ультразвуковые радары... Сейсмодатчики...

Так, это физические принципы. А автоматическая обработка входной информации? Два основных типа распознавания: по характерной сигнатуре и, вспомогательный, – по движению. Если пятно имеет слабую контрастность, но движется – значит, подозреваем в нем достойную цель для наших пушек. Верно?

Верно.

И если только командир отряда выполняет элементарные требования безопасности (а с чего бы ему их игнорировать?), клоны сейчас ведут круговое наблюдение при помощи всех доступных средств. Я скрыт "бруствером" дороги и обнаружить меня никак нельзя. Но стоит мне перевалить через него...

Да-да, меня засекут. Скорее всего – по движению. А когда засекут – прикончат осколочным снарядом. Потому что из автомата, пожалуй, на такой дальности пристреливаться долго. Из снайперской винтовки можно попасть, но тоже не гарантия. Пушка – самое то.

Поэтому ползти надо очень быстро, чтобы сократить до минимума время пребывания на директрисе стрельбы.

Раскисшая под дождем глина стала моим единственным средством маскировки. Не показываясь из-за бруствера, я обмазался ею с ног до головы. Повышенное внимание уделил лицу, макушке и плечам – именно их я подставлю клонам, когда поползу к краю каньона. Есть шанс, что глина испортит хотя бы мою тепловую картинку.

Дождь сразу же начал смывать глину обратно. Но на полминуты ее должно было хватить.

Всё?

Всё.

На вылет!

Перевалив через бруствер, я рванул вперед вслепую, не подымая головы, чтобы мои глаза не дали характерного отблеска.

О да, лейтенант Пушкин умный. Не тешил себя иллюзиями, что останется незамеченным. Потому, может, и не умер с перепугу.

Стрелять начали, когда до выступа мне оставались примерно полтора корпуса.

Огонь велся, впрочем, не из пушки – из пулеметов.

И притом на удивление точно.

Фонтанчики глины поднялись на расстоянии вытянутой руки.

Я глянул вниз. Там тоже был крошечный выступ, да. Но – выступ-тупик. Конфигурация обрыва позволяла на него спрыгнуть. Но вот отправиться дальше с каменной ступеньки было некуда.

Сильный толчок в плечо.

Эти гады меня подстрелили?

Я впервые в жизни оказался под настоящим обстрелом. Мои боевые вылеты против джипсов и конкордианцев – не в счет. Совершенно не те ощущения...

Оказывается, нет ничего страшнее посвиста обычных пуль.

Я перевалился через край обрыва.

Упал неудачно – едва не оскользнулся с каменного выступа дальше, в пропасть.

Но зато клоны потеряли меня из виду. Я оказался ниже их "горизонта"! Правда, это ненадолго...

Сквозь шум дождя пробились новые звуки. Взлетал вертолет? Разгонялась БРАМД? Похоже, и то, и другое.

Точно там, откуда я спрыгнул, разорвался снаряд. Через каньон прожужжали осколки и застучали по скалам на той стороне.

Я воспринимал все происходящее импульсивно, рваными кусками.

Вертолет в каньоне.

Свет прожекторов.

Стрекот трехствольных подвесных пушек.

Лупят почему-то не в меня.

И светят не в мою сторону, а на скальную стену – под тем местом, где транспортники совершили вынужденную посадку.

Над головой заворчали БРАМД, подползая к краю каньона. Оказались они так близко, что огромный глиняный слизняк, выдавленный колесами ближайшей машины, свалился мне прямо на плечи.

Заняв новую огневую позицию, бронетехника получила возможность вести фланговый огонь вдоль западной стены каньона. А вот меня достать никак не могли – для этого им пришлось бы воткнуть пушки в землю и стрелять сквозь скалу.

Заработали пушки – короткими очередями по три-четыре выстрела.

В отличие от вертолетов, БРАМДы били удлиненными снарядами калибра семьдесят пять миллиметров. Один снаряд в очереди – осветительный, два-три – осколочно-фугасные.

Вертолет сразу же убрался повыше. Осколки и острая каменная крошка представляли смертельную опасность не только для тех, кому были адресованы снаряды.

А кому они адресованы? Манихеям?

Но я ничего не замечал, хотя по скалам метались прожектора уже трех вертолетов и повсюду светились потеки жидкого люминофора, выброшенного осветительными снарядами.

Стемнело стремительно, да вдобавок тучи и ливень... Неосвещенные участки скал виделись сплошной черной массой. Пожалуй, белую лошадь или голого человека можно было бы разглядеть – за счет контраста. Но вот голого негра или черную лошадь – уже нет...

Вдруг одно из люминофорных пятен поползло вбок... А другое – вверх...

И тут же вдохновенно влупили вертолетные пушки. Вихрь разрывов начисто подтер оба пятна!

Ах я болван! Да ведь не осветительные это снаряды, а маркерные! Мар-кер-ны-е!

Взрыв разбрасывает люминофор на все окружающие предметы. Попадет светящаяся жидкость на человека – тот, считай, покойник. Потому что стоит ему шевельнуться – и противник открывает огонь, ориентируясь на движение светящегося пятна.

До этого момента игра шла в одни ворота. Цепкие пальцы пушечных трасс выковыривали затаившихся в скалах манихеев одного за другим, а тем оставалось только молиться. Так, по крайней мере, виделся бой со стороны.

Почему так произошло?

Что они там делали, в скалах?

Не я ли переполошил клонов за минуту до того, как отряд манихеев окончательно подготовил диверсию?

О том не ведаю. Но манихеи не были дураками и появились здесь не для того, чтобы воздушная кавалерия отрабатывала меткость стрельбы на живых мишенях.

Над черными буграми загущенной воды Стикса заговорили зенитные пулеметы. Игра в одни ворота закончилась.

Скорострельность у современного оружия такая, что пулевая трасса сливается в сплошной огневой бич. Если при стрельбе повести стволом из стороны в сторону, сходство с бичом становится полным.

Четыре бича взметнулись вокруг крайнего вертолета. Пулеметчики мгновенно скорректировали огонь и бичи принялись хлестать вертолет по брюху и бортам.

Броня корпуса, кажется, выдержала. Но боевые подвески посыпались, звеня, как битые елочные игрушки.

Пилот запаниковал. Машина прекратила огонь, легла на правый борт и вышла из боя. Два других вертолета последовали за поврежденным собратом, беспорядочно отстреливаясь из пулеметов самообороны.

Зенитчики манихеев, отогнав вертолеты, тут же затихли. Экономили боеприпасы? Или боялись до конца раскрыть свои боевые порядки?

Но экипажи клонских бронемашин посчитали, что успели надежно засечь новые огневые точки. Несколько снарядов разорвались на дне у берегов Стикса, выбросив чавкающие фонтаны воды.

И снова я не увидел в отсветах разрывов ни людей, ни техники.

Уцелевшие на скальной стене манихейские диверсанты не замедлили воспользоваться паузой в обстреле. Около дюжины светящихся пятен пришло в движение.

"Ого! Много их... Когда успели? Под прикрытием самума? Да они действительно нелюди... Разве обычный боец, пусть осназ, сможет при таком ветре ходить по вертикалке, как по бульвару?.. А усидеть там во время ливня, среди клокочущих потоков воды? Ох, не везет клонам с противниками... То на них джипсы навалятся, то манихеи заведутся..."

Я еще не понимал, в чем суть операции, но нутром чуял: просто так таинственные "враги всякой жизни" не стали бы карабкаться по скалам к месту вынужденной посадки конкордианского эскадрона. Тут что-то затевается...

О том же, вероятно, думал и клонский командир. Транспортные вертолеты запустили двигатели.

"Ретируются? А как же бронемашины? Бросят на произвол судьбы?"

Надо признать, ваш покорный слуга не был в состоянии реагировать на ситуацию адекватно. Я был ранен – но не чувствовал боли. Меня в любой момент могли обстрелять – но я не думал о смерти. Скользкая каменная ступенечка заканчивалась в сантиметре от меня, но в голове не помещалось, что дальше – обрыв высотой с десятиэтажный дом, Муть, скальная теснина, бурлящие воды Стикса...

Думаю, вертолеты засекли меня при помощи обычного ноктовизора. После обстрела из зенитных пулеметов они поднялись повыше – так ведь и сектор обзора тем самым расширили!

Пушки вертолетов с удвоенной яростью заработали по дну каньона. А их турельные пулеметы выискивали любое подозрительное пятно на скальных стенах и сметали его стальным шквалом.

Я вел себя, как пехлеван в конкордианском синематографе. С экрана прямо в зал несутся штурмовики и летит чоругская расчлененка, но пехлеван хладнокровно смакует поток кровавого бреда. "Ведь это всего лишь картинка..."

Даже если в качестве трупов чоругов использованы реальные трупы чоругов.

Увы, клоны намеревались пойти дальше. И в качестве трупа Пушкина использовать реальный труп Пушкина.

Длинная очередь обдала меня каменной крошкой с острыми, как бритва, краями.

Я инстинктивно дернулся и – потерял равновесие!

Взмахнул руками.

Над ухом щелкнула пуля.

Я чудом удержался на каменном выступе. Присел на корточки.

Спрятаться было негде... Прыгнуть вниз, в неизвестность? Только не это!

Но в тот миг, когда пули должны были размазать меня по скалам, манихеи подали главное блюдо вечера.

Горизонтальный пробой!

Уверен, этот пробой подготовили и инициировали манихейские диверсанты. Головастые ребята, ничего не скажешь...

Запредельно белая в центре, с голубой окантовкой по краям, ослепительная дуга ярче всех молний мира выгнулась над каньоном горбатым мостом.

На этот раз я ослеп не полностью – спасибо завесе дождя.

Штурмовой вертолет, оказавшийся к пробою ближе двух других собратьев, попал в зону теплового поражения. Думаю, пилот и бортстрелки зажарились на месте, как моя курочка. Вертолет не взорвался сразу, но турельные пулеметы заткнулись. Дальнейшая участь потерявшей управление машины не вызывала сомнений.

Но эта жертва была скорее случайной. Самое главное, что западный эпицентр пробоя пришелся вровень с вертолетной стоянкой. Манихеи подсекли пузатые транспортники на взлете!

Форте!

Транспортник, задетый дугой пробоя, развалился на куски. С лопнувших роторов гибнущей машины сорвались уже успевшие разогнаться винты. В считанные секунды они деловито изрубили два соседних вертолета.

Четвертый гигант чудом избегает разлетающихся обломков, но ударная волна так сильна, что машину разворачивает в воздухе – и бросает вниз!

Подкосы крыла с левым кормовым двигателем бьются о землю. Разбился? Нет, пилот еще борется, он чудом уводит машину вправо, зависает над каньоном...

И тут улетевшая далеко вверх стойка шасси транспортника, который взорвался первым, возвращается по крутой параболе и попадает в мерцающий диск носового винта!

Фортиссимо!

Скрежет, предсмертный хрип металла.

В облаке огня валится в каньон громадный транспортник с оторванной пилотской кабиной. Рядом с ним на авторотации падает штурмовой вертолет. Закручиваясь штопором, за ними тянутся щупальца черного дыма с разгромленной стоянки.

Падение происходит сонно, заторможенно...

Как в замедленной съемке...

Но какая здесь может быть замедленная съемка?! Не синематограф же, в самом деле!

Снова бьют зенитные пулеметы.

От вертолетных кострищ становится так светло, что я наконец вижу манихеев воочию. Они плывут по Стиксу в мою сторону. Из серого желе торчат только плечи, головы и редкие стволы. Они что – на подводной лодке?!

 

 

Вот так. На моих глазах воздушная кавалерия за несколько секунд потеряла пять вертолетов. Но это еще не значило, что поле боя останется за манихеями. Да и едва ли они стремились к подобному результату: партизанская стратегия направлена не на захват и удержание территорий, а на диверсии и скоротечные бои, которые почти всегда заканчиваются стремительным драпом.

Напомню: прямо над моей головой, у кромки обрыва, стояли БРАМДы, которые остались целехонькими. И теперь их экипажи, распсиховавшись, начали лихорадочно покидать огневую позицию. Водители разворачивали машины с намерением простым и понятным: обогнать отступающих вниз по течению манихеев и устроить им в подходящем месте засаду.

Что ж, несмотря на разгром, уцелевшие клоны голову не теряли... Вот что значит Второй Народный кавполк, офицерская косточка!

Все складывалось для меня как нельзя лучше. Манихеи улепетнут, а вся королевская конница, вся королевская рать ринется за ними, обуреваемая жаждой мщенья... Я же останусь наедине с собой! И даже получу ненулевые шансы отыскать среди обломков что-нибудь съедобное!

Но только я представил себе во всех подробностях банку консервированной ветчины, поджаренной на вертолетном топливе, как взревевшая по-буйволиному бронемашина выбросила из-под колес очередной пласт глиняного месива. Блин весом с полцентнера размашисто шлепнул меня по спине...

Тут мне уже ничто не могло помочь.

Я вывалился из своей ниши, как птенец из гнезда. И, беспомощно раскинув руки, полетел вниз, в Муть.

Слой показался плотным, как кисель. Воздух отчаянно сопротивлялся моему падению. Так вот почему сбитые вертолеты вели себя, как в замедленной съемке!..

Что ж, в аномальных зонах есть свои преимущества...

Все равно при падении в Стикс я набил на груди синяк в три ладони.

Блямс!

Я ушел в прохладное желе с головой.

Не без труда вынырнул на поверхность. Течение вынесло меня на стремнину.

Рядом со мной качался продолговатый предмет. Я хотел ухватиться за него, но взгляд мой упал на черный шлем-сферу и лицо, белеющее под разбитым забралом. Труп!

Левое плечо онемело. Рука отказывалась повиноваться. Одновременно я осознал, что Стикс довольно глубок – ноги до дна нигде не доставали.

Выгребая одной рукой, я попытался достичь ближайшего берега – левого. Там виднелись столбики желтоватого свечения, единственный ориентир в почти непроглядной темени Мути.

Пробарахтавшись минуты полторы, я в изнеможении затих и, к своему ужасу, обнаружил, что не приблизился к берегу и на сажень. Хорошо что-то делать "из последних сил". А когда нет уже и последних?

Тогда крайне желательно, чтобы рядом с вами оказался катер Единой Службы Спасения. Сгодятся также экраноплан, вертолет, лодка, буксир или робот-скутер...

Подойдет даже ныряющий катамаран, чего уж там!

И надо же: именно такой катамаран, под завязку набитый манихеями, в полуподводном положении проскользнул мимо меня, обдав упругой волной.

– Аааа! Братки! Спасите! Я не пехлеван!..

Ноль эмоций.

– Я свой! Руски! Руски брат! Спасите!

Ни ответа – ни привета. Пулей не угостили – и на том спасибо.

– Эгей! Тону! Я нейтрал! Русский! Друг!.. Именем верховного командования!

Катамаран растворился в непроглядной Мути.

– Драные черти, б.., уроды ё... Отродье... Нехристи...

И вдруг из темноты донесся задорный крик:

– Это кто там матерится?!

Русская речь! Невероятно!

– Лейтенант Пушкин, военфлот Российской Директории!

– Пушкин-мать-твою-кукушкин... Оружие есть?!

– Ни хрена нет! Я тону тут вообще!

– Ну смотри, без фокусов! Одно подозрительное движение – и ты труп.

– Какие фокусы...

И вот рядом со мной появляется второй катамаран... Собственно, его, как и первый, толком не видно: над водой торчат только плечи диверсантов и спарка зенитных пулеметов.

Борт катамарана больно бьет меня по щиколоткам...

Я ору.

Ко мне тянутся руки...

Я снова ору, чтобы не хватались за левое плечо.

Манихеи, конечно, ничего не понимают, но таинственный русский переводит для них на фарси.

В итоге, я переваливаюсь через бортовые поручни и, ощутив под ногами обрезиненную палубу, слышу:

– Сыновья света просят, чтобы ты перестал шуметь, иначе они перережут тебе глотку.

Теперь я могу разглядеть говорящего. Кажется, молодой парень. В черной одежде типа трико, с плотно облегающим голову капюшоном. Лицо – тоже черное. И даже белки глаз не блестят. Инъекция красящей спецжидкости? Наверное...

– А... извини, – я перехожу на шепот. – Скажи сыновьям света, что они спасли хорошего человека.

Смешок.

– Извини, лень переводить. Им без разницы, что ты о себе думаешь. Хороший ты или какой.

– Ладно. Тогда тебе спасибо.

– Не за что.

– Как тебя хоть зовут-то?

– Называй Сержантом.

При этих его словах двое манихеев, стоящих за моей спиной, крепко хватают меня за запястья. Левую руку ниже плеча я, правда, не чувствую. Но когда правое запястье соприкасается за спиной с левым, становится ясно, что мне связывают руки.

– Это лишнее, ребята...

– Тссс.

Мой русскоязычный собеседник, назвавшийся Сержантом, ловко меня обыскивает.

Добыча у него незавидная: куриная ножка из правого кармана моих импровизированных шортов. Удивительно еще, как раньше не выпала.

– Что это?

– Сам видишь, курица. Не очень-то ты любезен...

– Откуда ты?

– Из лагеря военнопленных.

– Какого?

– Офицерского. Имени Бэджада Саванэ.

– Врешь.

– Не вру. Я там три недели просидел. Комендант майор Шапур. Офицер-воспитатель Кирдэр. Старейшина группы – каперанг Гладкий.

– Это ничего не доказывает. Как оказался здесь?

– Егеря из "Атурана" привезли на вертолете и бросили... Черт, хватит меня допрашивать! Посмотри лучше, что у меня с левой рукой... Медик у вас есть?

Надо иметь в виду, что разговор проходил на фоне приближающегося тарахтенья вертолетов. Пулеметы нашего катамарана пока молчали, но манихеи тревожно поглядывали вверх, перебрасываясь отрывистыми фразами.

Учитывая своеобразие нашего полуподводного способа передвижения, осмотреть мою рану визуально было нелегко. Сержант и пытаться не стал. Он решил исследовать ее на ощупь.

Увы, вместо того чтобы заорать от боли, я бесстрастно констатировал: в рану засунуты два пальца. Что случилось с моими нервными окончаниями?!

В тоне Сержанта прорезалось нечто сродни сочувствию.

– Да ты покойник... Если тебе не ввести разжижитель, через несколько часов откинешься. Так что быстро колись, кто ты на самом деле и с каким заданием тебя сюда забросили.

– Э, э, погоди! Какой разжижитель?!

– А ты артист, офицерик. Про разжижитель не знаешь... Куриную ножку в карман засунул... Я восхищен! Это лучшая попытка внедрения за год.

– Ну вот что, хватит. Если вы имеете отношение к вооруженным силам Объединенных Наций, немедленно назовите свои настоящие имя, звание, должность. Если гражданское лицо – извольте представить меня старшему военному начальнику!

Ответ был страшен. Сержант на секунду исчез под водой и вытащил за волосы... голову мертвого человека! Из приоткрытого рта текло серое желе...

Форма на мертвеце была конкордианская. Офицер.

– Вот тебе старший начальник, – зло сказал он. – Выбирай: либо дальше разговаривать будешь с ним, либо расколешься. И имей в виду: если даже ты флакон разжижителя в задницу засунул, я все равно найду. Думаешь, я первого такого "военнопленного" вижу? Ох, не жалеет ваша разведка людей...

– Меня... сейчас стошнит.

– Блюй, мы потерпим.

Меня вырвало – по большей частью, желчью. Ноги подкашивались.

Нужно было что-то доказывать этому идиоту, убеждать, приводить аргументы, рассказать свою историю с самого начала, по порядку...

Но ничего уже не хотелось. Спать...

Перед глазами проплывали стаи розовых поросят...

Я выдавил:

– Не могу больше... говорить.

– Не можешь? Тогда до свиданья.

Сержант достал здоровенный нож и поднес его вплотную к моему лицу.

Дзи-и-инь!

На моих глазах нож лишился половины лезвия!

Тихий хлопок – и обезглавленное пулей тело манихея, стоявшего передо мной, скрылось под водой. По моему лицу потекли чужие мозги.

Выстрелы снайперов послужили сигналом.

В два десятка стволов грянул сводный хор автоматического оружия.

Раздался уже знакомый мне нечеловеческий вопль – кричал раненый манихей.

Засада! Другой клонский отряд – наверняка, оповещенный по радио незадачливым эскадроном – выдвинулся в каньон и перерезал манихеям путь к отступлению.

К такому повороту событий "сыновья света" готовы не были. Я и подавно. Но у меня оказались отличные помощники: здоровые инстинкты и живые щиты, против своего желания закрывшие меня от первых пуль.

Я набрал в легкие побольше воздуха и присел, полностью скрывшись под водой.

На меня грузно навалилось чье-то тело. Мне передались несколько сильных толчков -пули добили раненого манихея сквозь воду.

Потерявший управление катамаран с размаху налетел на прибрежную мель. Мы остановились.

Я начал задыхаться. Попытался встать, но лежащий на мне труп зацепился за поручни и мешал мне распрямиться.

Руки у меня были связаны за спиной, поэтому освободиться оказалось нелегко.

Судорожно дергаясь, я кое-как сместился назад и, теряя сознание, вынырнул на поверхность.

Глотнул воздуха. Обнаружил, что кроме меня на катамаране нет ни души. Таинственного Сержанта тоже след простыл.

Большинство манихеев было убито наповал, остальные предпочли спасаться вплавь.

Небольшой ломтик берега, зажатый между двумя скалами, был совсем близко.

Я перевалился через поручни катамарана, вброд добрел до суши, упал набок. Мне требовалось для начала отдышаться. Кстати, плотность Мути здесь упала, давление казалось почти нормальным. Или я так резво адаптировался?..

Из глубины каньона показался белый вертолет-штурмовик. Точнее, он был белым полчаса назад... Теперь от искореженной правой двери к хвосту тянулись длинные полосы копоти. Редкий случай: экипажу удалось справиться с пожаром в воздухе и продолжить полет! Живучая тварь...

Его пушки молчали. То ли стрелок-оператор не видел целей, то ли боезапас вышел...

Вертолет завис над водой напротив меня. Прокрутился на месте, поворачиваясь левым бортом – то есть исправной дверью.

Дверь была приоткрыта, из щели торчал ствол автомата.

Закричали – на фарси.

Я хотел ответить, но смекнул, что выйдет один вред. После диверсии манихеев клоны должны быть на взводе. Русского языка они наверняка не понимают, автоматического переводчика не имеют и мои апелляции к правам военнопленного оставят их глухими. Но вражескую, славянскую речь они узнают – по звучанию. Добьют меня, чтобы не терзаться лишними вопросами, – и улетят восвояси.

Мне очень повезло, что я был почти голый, остатки глины с меня смыл Стикс, а руки мои были связаны за спиной. Оборванец со связанными за спиной руками ну никак не ассоциируется с грозным вражеским диверсантом. Иначе они без разговоров прошили бы меня очередью.

Все эти доводы в менее связной форме я привел себе за полсекунды. И, нарочно усугубляя имидж бедной сиротки, перевернулся на живот, чтобы они могли видеть путы на моих запястьях как можно отчетливей. Я еще пальцами правой руки пошевелил, чтобы привлечь их внимание.

Мне удалось клонов заинтриговать!

У командира вертолета зародилась мысль, что связанный мужик с посеревшей левой рукой может оказаться конкордианским воякой, сбежавшим из манихейского плена.

А молчит почему? Наверное, эти нелюди вырезали ему язык...

А может, это манихейский ренегат? Тоже разведке сгодится...

Хорошо, что Второй Народный кавполк находился на Глаголе меньше стандартной недели. В контрпартизанской войне кавалеристы были неопытны и потому – благородны.

 

 

 

 
 
 

 

 

 

 

Rambler's Top100
Осенью 2005 г. была написана новая повесть "Дети Онегина и Татьяны". Действие повести происходит в мире трилогии "Завтра война". Рассказ "У солдата есть невеста" вышел в сборнике "Новые легенды 2005" санкт-петербургского издательства "Азбука". Вышел роман "Время – московское!". Книга является последним томом трилогии "Завтра война". Кто победил: мы или Конкордия?