Новости
Произведения
Об авторе
Скачать книги
Галерея
Миры
Игры
Форум
На первую страницу  
 
 
Без пощады

 

 

Глава 4. Кенигсберг

 

 

2618 г.

Кенигсберг, Российская Директория

Планета Земля, Солнечная система

 

 

Кенигсберг испугал Таню своей величиной.

Удивил пронзительной голубизной неба.

Озадачил дороговизной и опечалил погодой.

С последним бороться было невозможно. Оставалось лишь приобрести зонтик и притерпеться к необходимости помнить о плаще и свитере даже летом.

С дороговизной Таня пыталась бороться посредством строжайшей экономии (в основном – на питании).

Небом она молча восхищалась. А величину мерила шагами. Днем и ночью.

Ей выделили холодную светлую комнату в общежитии. Комната находилась на последнем, восемнадцатом, этаже, под самой крышей.

"Если поступишь, дальше тоже будешь жить здесь", – объяснила Тане комендант общежития Клавдия Гавриловна, нажимая на слово "если".

В комнате имелись две кровати, визор, шкаф для одежды и обуви с незаменимой в хозяйстве встроенной чисткой-сушилкой. А также два подряпанных письменных стола, на которых пылились древние планшеты. Возле планшетов ощетинились карандашами стойки для письменных принадлежностей, выполненные в виде ежиков.

На выкрашенных в розовый цвет стенах чванились портреты знаменитых ученых – над Таниной кроватью красовалась фотография похожего на седого пса Альберта Эйнштейна.

Противоположную же стену украшала репродукция портрета Вималананды Смашантары, гениального создателя вакцины от СПИДа. Индус походил на молодого орангутанга, находящегося в глубокой медитации.

В комнате было все, о чем может мечтать нормальный абитуриент: поспал на кровати, сделал зарядку, подражая моложавой тренерше из визора, надел одежду, за ночь отменно высохшую в шкафу, и сел за стол, готовиться к вступительным экзаменам.

А если вдруг напала неодолимая лень – тогда посмотрел в озорные глаза Эйнштейна, устыдился, какое ты пока ничтожество, – и айда готовиться с удвоенным рвением!

Или так: глянул на портрет Смашантары и подумал: кто-то же должен спасти Великорасу от вируса волчьего гриппа точно так же, как в двадцать первом веке мудрый индус спас человечество от СПИДа? А вдруг это как раз и буду я, выпускник Кенигсбергского государственного университета?

Но Тане не нравилось смотреть на портреты.

И сидеть за письменным столом ей тоже не нравилось. Заниматься в пыльной, узкой комнате ей было невмоготу. Сказывалось привольное житье на Екатерине, где Таня успела накрепко привыкнуть к свежему воздуху.

Таня складывала в свой видавший виды, еще школьный рюкзачок учебники, зонтик и пакет с бутербродами, запихивала во внутренний карман джинсового плаща минипланшет и вкладывала в уши розовые горошины плеера, в котором крутилась обучающая программа по культурологии. Увесисто гремела обшарпанная дверь пожарной лестницы у нее за спиной, а она уже неслась по ступеням вниз, перескакивая через две, через три, – даром что восемнадцатый этаж и можно подождать лифта.

Главное – это никого и ничего не ждать. Главное – поступать так, как считаешь правильным, и не упускать ни одной минуты общения с чужим, но таким уже любимым городом, похожим на рыхлого морского зверя с умными глазами...

Так думала Таня Ланина в день, когда ей исполнилось семнадцать лет. По гороскопу Таня Ланина была Раком.

* * *

Так и вышло, что к вступительным Таня готовилась по преимуществу в центральных скверах, сквериках и парках.

В первые же две недели таких занятий ею было выведено занятное правило: на острове Кнайпхоф возле кафедрального собора лучше всего идут религиоведение и философия.

У памятника Пушкину – история России.

Возле Музея минералов, арка над входом в который выложена янтарями с двенадцати планет, "сама собой" учится история колонизации...

А в "Семи гномах" – недорогой, но уютной кондитерской на Литовском валу – ничего не учится. Да ничего и не хочется учить.

Там хочется пить чай с пирожными, читать стихи и мечтать, положив захватанный томик Кибирова на тесно обтянутые джинсами колени.

Именно в этой кондитерской Таня и познакомилась с поэтом, носившим красивую фамилию Воздвиженский. (По паспорту поэт звался Пеньковым. Впрочем, этого Таня Ланина тогда не знала).

У поэта была ухоженная шелковая борода, длинные темные волосы, довольно редкие и на висках уже посеребренные сединой. Он был невысок, полноват, носил длинный черный плащ и широкополую шляпу. На вид ему было лет тридцать пять.

Талию на плаще Воздвиженского обозначивал широкий кожаный пояс с крупной анодированной пряжкой, а шляпу он весьма галантно приподнимал, завидев на другой стороне улицы знакомую или приятеля.

С отрешенным выражением лица поэт подсел за Танин столик у окна и осведомился:

– Читаете?

– Угу, – отвечала Таня, не отрываясь от книги.

– А ведь Кибиров, в сущности, плохой поэт! Отвратительный даже! – уверенно заявил Воздвиженский, выпячивая мясистую красную нижнюю губу. Так он делал каждый раз, когда готовился сказать нечто, как он выражался, эпохальное.

– Угу, – бездумно отвечала Таня.

– Он повел русскую литературу в ложном направлении, – закуривая сигарету, азартно продолжал Воздвиженский. – Подобно своему старшему современнику Бродскому, он призывал читателя к тому, чтобы анализировать свои чувства, расчленять их, словно под микроскопом. Вместо того, чтобы упиваться ими! Петь им хвалу! – Воздвиженский сделал патетический жест.

Только тут до зачитавшейся Тани наконец дошло – перед ней уже три минуты сидит бородатый незнакомец, этот незнакомец говорит о Кибирове, и притом говорит нечто неглупое!

Таня отложила книгу и внимательно воззрилась на гостя.

За две недели чаевничания в "Семи гномах" Таня успела привыкнуть к тому, что если за ее крохотный столик и подсаживается представитель противоположного пола, то вариантов развития событий ровно два: либо представитель желает познакомиться, либо произошла ошибка и он всего лишь принял Таню за другую. ("Вы, случайно, не Леся Кукуева, с которой я переписываюсь?" – "Нет, я не Леся Кукуева" – "А жаль... Вы такая симпатичная!")

А тут – Кибиров, русская литература... Неужели это еще кому-то кроме нее интересно?

– Не знаю как насчет чувств, – Таня робко прочистила горло, – но мне Кибиров очень нравится. Это мой любимый поэт, не только двадцать первого века, но и вообще, – с нажимом на "вообще" отвечала Таня.

– Я так и понял, – важно кивнул Воздвиженский, выпуская в лицо собеседнице облако сигаретного дыма. – По вашему выражению лица. Хотя я предпочитаю не употреблять слово "нравится", когда речь идет о поэтических материях.

– А какое слово вы употребляете?

– "Актуальность"! Поэт не должен нравиться, он должен быть актуальным!

– В таком случае, самое лучшее стихотворение – это передовица в газете. Про то, что Великораса должна сплотить ряды и крепить оборону... А еще лучше – про очередное снижение цен на деликатесные морепродукты и домашние криосауны...

– Фи, какая вы грубая! Я ведь говорил об актуальности для души... А вы о морепродуктах толкуете, – нахмурил свои кустистые брови Воздвиженский...

С этими словами поэт встал с вертящегося стула, смерил Таню нездешним взглядом и, уже на ходу бросив "оревуар", удалился в направлении бара.

Его появление шумно приветствовала сгрудившаяся вокруг двухлитровой бутыли французского коньяка компания.

На треть компания состояла из увядших востроносых дамочек, а на оставшиеся две трети – из лысеющих желтозубых господ в замшевых куртках с потрепанными кожаными портфелями, юношей с нечистой кожей и горящими взорами и старательно молодящихся господ в пиджаках со "стильными" кожаными заплатами на локтях. В общем, из публики, каковой полны все кенигсбергские редакции – от академических до народно-хозяйственных, вроде "Колонизатор-хлебопашец".

Таня проводила поэта недоумевающим взглядом – разговор, по ее мнению, только начался, а он взял, да и оборвал его на полуслове – и снова вернулась к Кибирову.

 

На морозном стекле я твой вензель чертить не рискую -

пассажиры меня не поймут, дорогая Е.Б.

 

Дочитав "Романсы Черемушкинского района", Таня ласково закрыла книгу и принялась собираться.

Во-первых, было уже поздно – десять часов. А послезавтра, между прочим, первый и самый коварный вступительный – диктант по русскому!

А во-вторых, что-то важное этот странный бородатый человек в ее славном вечере в кондитерской сломал. Не читалось ей больше!

Таня оставила официантке на чай, сложила в рюкзачок ручку и блокнот, служивший по совместительству и телефонной книжкой и дневником, как вдруг под стаканом из-под чая обнаружила визитку.

 

ВОЗДВИЖЕНСКИЙ МИРОСЛАВ

поэт и просто хороший человек

 

На оборотной стороне имелся телефон и зачем-то изображение ангела с трубой.

А также приписка ажурным курсивом: "Звоните, если станет грустно".

Таня не сразу сообразила, что это мужчина в шляпе оставил ей визитку перед тем, как уйти. Но с какой целью?

"Ну и тип! Оборвал разговор, ушел, а визитку оставил. Может, просто забыл ее случайно?"

Тогда Таня еще не знала, что вот уже десять лет поэт Воздвиженский регулярно практиковал именно такой способ знакомства с прекрасным полом.

Таня вложила визитку в блокнот – не оставлять же ее на столе! Но позвонить, разумеется, не позвонила.

И вовсе не потому, что ей никогда не бывало грустно.

Иногда, особенно по вечерам, ей становилось так одиноко, что она была почти готова, наплевав на свою экономию, сломя голову нестись на первый этаж общежития, где имелась кабинка дальней связи, лишь бы только услышать родной и знакомый голос. Мамин, папин или, на худой конец, Кирюхин.

Пожалуй, если бы не Тамила, которая прилетела на Землю одним рейсом с Таней, она и впрямь докатилась бы до того, чтобы звонить родителям каждый вечер. Но Тамила скрашивала Танину тоску по людям.

Как и Таня, Тамила приехала в Кенигсберг, чтобы поступать.

Впрочем, поступала она не в университет, а в хореографическое училище. Как и Таня, Тамила жила в общежитии. Как и Таня, скучала по войлочному небу Екатерины и зеленому шелесту листвы, ритмичному, как шум земного прибоя.

Впрочем, на этом сходства между Таней и Тамилой заканчивались.

И начинались различия.

 

 

В отличие от Тани, Тамила сразу же завела себе десяток разбитных подружек среди таких же как она, поступающих. И скоренько познакомилась "с одним парнем", который оказался способным учеником третьего курса училища, подающим надежды танцовщиком Вениамином.

Тамила не получала никакого удовольствия от прогулок по городу и называла его "каменным вампиром". Танины же восторги относила к романтическим бредням и не упускала случая подшутить над ее восторженностью, которая представлялась Тамиле провинциальной. Впрочем, делала она это совершенно незлобиво, и Таня не обижалась.

Вдобавок ко всему, Тамила совершенно не рвалась экономить – это так провинциально!

Отец Тамилы, обожавший свою единственную красавицу дочку, выделил на ее поступление изрядную сумму. Эта сумма предполагала, в частности, съем хорошей квартиры в центральной части города ("Ведь ей же надо каждый день упражняться! В общежитии ей будут мешать!").

Квартиру Тамила снимать не стала. "В общежитии в сто раз веселее!" – считала она. Хотя родителям сообщила, что сняла.

Таким образом в распоряжении Тамилы оказались изрядные, по девчачьим меркам, "неучтенные", совершенно свободные денежные средства.

Тамила тратила их, не скупясь. На элегантную одежду, удобную стильную обувь (а ведь к обуви у балетного люда особое отношение!) и на деликатесы, предпочитая по возможности те, от которых не слишком поправляются.

По городу Тамила перемещалась исключительно на такси, никогда не забывая попросить шофера поляризовать задние стекла. "От этих туч у меня начинается мигрень! Не хочу их даже видеть!" – объясняла она Тане.

Рядовое Тамилино утро начиналось в дорогом оздоровительном салоне "Единственная". Там, раскинув тонкие сильные руки на массажном столе, накрытом черной атласной простыней, она млела под нежными прикосновениями смазливого массажиста Марата. А затем, вдыхая аромат иланг-иланга, способствующий гармоничному протеканию физиологических процессов, смотрела видеокурс "История русского балета"...

С тайным восхищением Таня наблюдала за тем, как прямо на ее глазах из провинциальной балеринки Тамилы, будто бабочка из куколки, вылупляется шикарная вертихвостка, умеющая окоротить любого нахала одним холодным взглядом, различающая на вкус двадцать шесть сортов минеральной воды и перед сном растирающая натруженные ножки кремом для лица ценой в повышенную студенческую стипендию за наперсток.

Впрочем, с Таней Тамила никогда не позволяла себе никакой наигранной "столичности". Может быть, потому, что столичность тоже приедается. Как осетрина.

Напротив, в ее обществе Тамила старательно делала вид, что они обе остались такими же, какими были на Екатерине – наивными и простыми. Бывало, она приходила в общежитие к Тане с тугим пакетом вкусностей в правой руке и с тощим пакетом, меченым эмблемой сногсшибательного бутика, в левой. В этом, втором пакете обыкновенно лежала какая-нибудь кофточка, купленная под настроение, но после забракованная как "не то".

И тогда они устраивали пир горой с розовым новосветским шампанским, итальянскими сырами и кишиневской черешней.

Пир плавно переходил в вечер воспоминаний и откровенных признаний ("А знаешь, Венечка сказал, что у него до меня никого не было! Представляешь?").

А вечер, как река, медленно впадал в ночной кинозал. Они смотрели по визору комедии, музыкальные передачи и проблемные говорильни, налегая на "Если ты нелюбима" и "Скажи мне правду".

А потом, далеко заполночь, девушки засыпали, крепко обнявшись, на Таниной полуторной кровати, благо обе были худышками. Чтобы утром снова разбежаться по своим неотложным абитуриентским делам.

Вечер в обществе чирикающей без умолку Тамилы отбивал у Тани охоту общаться с кем бы то ни было как минимум дня на три.

И вовсе не потому, что Тамила говорила глупости – хотя глупости она тоже говорила. Просто от своей любви к тишине Таня не смогла избавиться, даже превратившись в жительницу восьмимиллионного балтийского мегаполиса.

Впрочем, по мере приближения последних вступительных экзаменов, Тамила навещала ее все реже. Ей приходилось сгонять жир, подтягивать теорию и готовить сольную вариацию из третьего, "черного" акта "Лебединого озера". Для итогового просмотра.

"Если бы ты знала, Танька, какой это ужас! Там трюк на трюке! Три тура с пятой, нога открывается, тур в аттитюд, потом фуэте и две быстрых диагонали!.." – жаловалась Тамила. Таня гладила ее по русым волосам, утешала, а через пять минут будущая звезда балета уже убегала, чтобы вновь появиться только в следующий вторник.

Но заскучать без нее Таня не успела. К ней в комнату подселили основательную девушку по имени Люба. Она тоже поступала – на педагогическое отделение филфака.

Поначалу Таня немного расстроилась – ведь она привыкла считать комнату едва ли не своей собственностью. Но вскоре привыкла.

Как выяснилось, присутствие Любы несло с собой множество неоспоримых плюсов.

Люба отлично готовила и делала это с удовольствием. Лентяйка и белоручка Таня только и знала, что нахваливать кулинарные изыски новой подруги.

Но главное, Люба, отучившаяся в спецшколе с углубленным изучением языков, взялась безвозмездно подтянуть Таню по этим дисциплинам. И тем самым подготовить ее к самым завальным вопросам экзамена по "Культуре внеземных цивилизаций" – языку и литературе чужаков.

Именно благодаря Любе Таня "КВЦ" и сдала.

Ей попался билет с вопросом о брачных церемониях чоругов, ракообразных соседях Великорасы.

Надо же, какая удача! Буквально за завтраком они с Любой хихикали как раз над этой темой из обязательного экзаменационного списка!

Войдя в некое подобие медиумического транса, Таня начала вещать:

– После этого жених-чоруг подходит к первосвященнику и, глядя на свою жену, провозвещает:

Да будет сия самка принадлежать мне,

а через меня – и отцу моему любезному,

и брату моему старшему,

и брату моему среднему,

и брату моему младшему,

и общинникам, знающим труд,

и общинникам, знающим веру,

и общинникам, знающим оружие.

Да будет она принадлежать всем через меня,

И пусть свершится сие многократно!

– Достаточно, девушка, достаточно! – удовлетворенно хмыкнув, сказала молодая женщина-экзаменатор. – Давайте второй вопрос!

С другими экзаменами Тане тоже повезло, словно бы кто-то там, на небесах, задался целью всенепременно сделать из нее студентку.

Диктант она удачно списала у соседа, большеголового гения с Большого Мурома. А обе истории (Колонизации и России) вызубрила "на шесть" самостоятельно.

Не обошлось и без казусов.

На истории России благообразный профессор, с бакенбардами во все щеки, задал ей дополнительный вопрос по теме "Государственность и культура Советского Союза: быт, нравы, традиции".

– А знаете ли вы, товарищ Ланина, что такое "самогоноварение"?

– Чего-чего варение? – переспросила Таня, отчаянно хлопая ресницами.

– Самогоноварение. Вот вы сами мне сказали, что в начале правления Генерального секретаря КПСС Михаила Горбачева была начата кампания по борьбе с пьянством и алкоголизмом. Верно?

– Н-ну... Сказала...

– Как известно, народным ответом на эту кампанию стал бурный рост самогоноварения. Это в любом учебнике написано.

– Ну... написано.

– Хорошо. Если вы не знаете, что такое "самогоноварение", то тогда, может быть, вы знаете, что такое "самогон"?

– Какое-то лекарство? – робко предположила Таня. – Ну... люди начали варить это лекарство, чтобы им было легче бороться с... ну... пьянством и алкоголизмом? Чтобы организму было легче справляться с абстиненцией. Народные поверья, траволечение... Верно?

Вместо ответа профессор от души расхохотался, пробормотал "эх, молодо-зелено" и, к вящему удивлению Тани, написал напротив фамилии "Ланина" в экзаменационной ведомости "отлично".

Все складывалось как нельзя лучше, и согласно итоговой аттестации по вступительным экзаменам абитуриентка Татьяна Ланина набрала двадцать два балла из двадцати пяти возможных.

Для девочки с захолустной планеты Екатерина это было настоящим подвигом.

Еще неделю Таня ходила павой. Ведь многие коренные земляне прямо на ее изумленных глазах получали двойки, а тройки так вообще шли косяком!

У Тани даже появилось подозрение, что все дело в яйцах мафлингов. "Может они и на мозг тоже действуют?"

Впрочем, вздорную эту мысль Таня, поразмыслив, прогнала. И правильно сделала.

– Молодчина, доченька! Умница! Вся в папу! – заявил Танин отец на сеансе дальней связи. – Мы тобой гордимся! Да что там мы! Вся школа тобой гордится. Вся, можно сказать, Екатерина!

– Ты только смотри там... Не очень-то заносись! – сказала мама, утирая краем клетчатого кухонного фартука слезу радости. И тотчас, уже изменившимся тоном закоренелого прагматика, добавила:

– И пока учиться будешь, присматривай себе мужика хорошего. Обязательно с жилплощадью!

Брат Кирюха был краток, как счастье.

– Термояд! – сказал он. – Чистый термояд!

Впрочем, одной вещи Таня ни родителям, ни Кирюхе не сообщила. Чтобы пройти по конкурсу на археологическое отделение факультета Истории Внеземных Культур, достаточно было пятнадцати баллов.

Пять троек – и ты уже ксеноархеолог!

По иронии судьбы, вот уже восемь лет инопланетный истфак был аутсайдером Кенигсбергского государственного университета. А археологическое – аутсайдером среди четырех прочих отделений иноистфака.

Кому в двадцать седьмом веке, когда Великораса крепит оборону, чужаки вынашивают экспансионистские планы, а в самих Объединенных Нациях усиливаются центробежные тенденции, нужны какие-то ксеноархеологи?

Ну уж по крайней мере не армии.

 

 

Кстати, об армии.

Военных в Кенигсберге оказалось на удивление много.

Людьми в форме – серебристо-черной, сталисто-голубой, фисташковой – кишмя кишели окрестности морпорта. Фуражки, береты и пилотки покачивались у касс Музея Мирового Океана, азартно аплодировали с галерок Драматического театра, пили теплый бульон в кафетериях и вразвалочку расхаживали по Московскому проспекту.

Особенно много было кадетов. И не удивительно: одних военных академий в Кенигсберге имелось четыре штуки.

Их питомцы – коротко стриженые, молодые и нескладные, в свободное от учебы время слонялись по городу, дружно гоготали в пивных и пытались знакомиться со всем, что шевелится.

Однажды утром к Тане Ланиной, совершавшей экскурсию по Ботаническому саду, подошел робкий юноша и, зачем-то козырнув, спросил "Сколько времени?" Когда он, получив точный ответ, осведомился "А свободного?", Таня дала себе зарок никогда не знакомиться с военными. Робкий юноша был пятым по счету кадетом, справившимся у нее о времени в то утро.

"Слишком уж они энергичные и настырные. А на уме – одни пошлости. Фантазии нет. Никакой", – думала Таня и, высоко задрав нос, проходила мимо очередной компании в форме.

Но главное (впрочем, об этом Таня не говорила никому, кроме Тамилы), она совершенно не представляла себе отношений с человеком, который поступил в учебное заведение, основной наукой в котором является наука убивать. Людей ли, чужаков ли – не важно.

В общем, в Кенигсберге Таня сделалась убежденной пацифисткой.

Что было достаточно оригинально, ведь редкий газетный заголовок в те дни обходился без слова "война". В том году речь шла о возможной оккупации Большого Мурома, который заявил о своем окончательном выходе из Объединенных Наций и ликвидации иностранных баз на своей территории. Базы принадлежали российскому флоту, имели фундаментальное стратегическое значение и обошлись державе в неприлично огромную даже по военно-космическим меркам сумму.

Но пушки все-таки промолчали. Совет Директоров смог добиться от Правильного Веча приемлемых уступок при помощи одного из лучших дипломатов своего времени, адмирала Тылтыня – к слову, уроженца Мурома.

Но привкус, сталистый привкус страшной и нелепой войны, в которой убивать друг друга будут люди, собратья по Великорасе, остался.

* * *

Прошло полгода. Таня сдала первую сессию без троек и наконец-то почувствовала себя полноценной студенткой.

Окончание семестра они с Тамилой отметили в ресторане "Категорический императив" (само собой, на Тамилины деньги).

Они пили низкокалорийное пиво, закусывали сухариками, облеченными в горячий сыр, лакомились фруктовыми салатами и говорили "за жизнь".

Тамила, со времени поступления успевшая сменить занудного трудоголика Вениамина на своего одногруппника Анатолия ("Он просто бог танца! Как Нижинский!"), щебетала соловьем.

Не обходилось и без философских обобщений:

– Хотя все мужики сволочи, мой Анатоль совсем не такой. Он любит только меня. И, представь себе, мы еще ни разу не целовались! Ни разу! Ты только подумай – какой адский термояд!

Наворачивая салат с голубыми креветками из пресного океана планеты Мекана, Таня методично кивала подруге. Мол, гипер, гипертермояд.

Тамила каждый раз влюблялась "раз и навсегда".

Каждый раз говорила: "У нас с ним, по-моему, серьезно". Но не проходило и двух месяцев, как серьезность куда-то улетучивалась.

С Анатолем получилось так же. Впрочем, на этот раз не по вине Тамилы. Довольно скоро выяснилось, что к Тамиле Анатоля влечет "как к человеку, а не как к женщине".

И что куда более его влечет к Эстебану Пинкола-Мартинесу, жгучему брюнету-испанцу, учившемуся на том же курсе по программе обмена творческой молодежью.

Что ж, среди людей балета такое случается сплошь и рядом...

 

 

Восьмое марта Тамила и Таня отмечали в обществе бутылки молдавского вермута "Кувшин Овидия".

Томная, воздушная Тамила рыдала у Тани на груди и все было как раньше (Люба улетела на праздники в Ялту со своим парнем, кадетом-подводником).

А Таня, вдыхая нежный запах свежей мимозы, изрядную охапку которой преподнесла ей Тамила, размышляла над невеселыми своими обстоятельствами.

Например, над тем, что с Международным женским днем ее поздравили только двое мужчин – папа и Кирюха. Ну, если посчитать еще официальные поздравления куратора их группы профессора Шаровцева... Тогда – трое мужчин.

И в Оперный театр ей пойти не с кем. Не говоря уже о Ялте...

Наконец, пожелай она посетовать, как Тамила, на то, что все мужики сволочи, даже посетовать как следует у нее не получится! Потому что "мужиков" она совсем не знает – ни сволочей, ни херувимов.

Не считать же папу и Кирюху, в самом-то деле?

В школе у Тани не было романов – нежные объятия с мафлингами не в счет.

Но ведь и в университете она тоже ни с кем не познакомилась! А как же молодость, которая пройдет? А как же одинокая старость?

Вдруг она и есть тот самый "синий чулок", превращением в которого пугают всех, способных к наукам, девочек? Вдруг Люба права и просто нельзя быть такой гордячкой? А может быть, у нее что-то не в порядке с сексуальной ориентацией? Может быть, она... лесбиянка? И Тамила нравится ей не как подруга, а как... женщина! Вот нравится же Анатолю Родригес или как его там, Мартинес?

"Да, с личной жизнью нужно что-то решать..."

С такими мыслями Таня встретила свое восемнадцатилетие.

* * *

Поэт Воздвиженский вновь появился в Таниной жизни, когда она сдавала третью по счету сессию.

К четвертому экзамену ее гардероб – сплошь состоявший из джинсов с водолазками – насквозь пропылился библиотекой. В их с Любой общей комнате стоял запах трудового пота, такой отчетливый, что даже аромат новогодней елки, подмигивающей гирляндами с подоконника, восторжествовать над ним был не в состоянии.

Впрочем, чему удивляться?

Таня поставила перед собой цель сдать сессию на отлично. И со свойственным себе фанатизмом этой цели добивалась.

После двух экзаменов и без того щуплая Таня похудела на четыре килограмма. Темные корни волос отросли на неприличную длину в три сантиметра. Это было чересчур – не только по придирчивым Тамилиным меркам, но и по снисходительным Таниным. Но где взять время на возню с этим вонючим "Бельком"?

Однажды вечером сердобольная Люба не выдержала.

– Слушай, ну сколько можно зубачить? – спросила она. – От работы кони дохнут. Не в курсе, что ли?

– А варианты? – Таня нехотя оторвалась от экрана планшета, где вращалась похожая на сэндвич модель Голубиного Саркофага с планеты Авлида. Она готовилась к последнему экзамену – "Практика полевых исследований".

– Ну... Можно, например, пойти в синемашку.

– Ненавижу синемашку! Пустая трата времени. "Взиу! Ввизззиу! Ч-чух", – Таня небесталанно изобразила стрельбу из чоругского бластера. – Мозги по стенам, ни фига не понятно, но пограничники рулят!

– Не обязательно же на боевики ходить...

– А на что тогда ходить? Может, на мелодрамы? Так они ведь еще хуже! "Я любила тебя! Но ты предал мою любовь! Ы-ы-ы-ы!" Одни сопли... – голос Тани звучал ожесточенно.

– Можно сходить в кондитерскую, чаю попить с эклерами.

– Я на диете.

– С каких пор, интересно?

– С сегодняшнего вечера, – буркнула Таня. – И вообще, что ты ко мне прицепилась?

– Ну у тебя и хара-а-ктер...

– Какие есть – такие есть!

– Пошла бы хоть погуляла... Может, с кем-нибудь познакомилась бы...

– Ага. В такую погоду ты познакомишься, как же... С песиком бродячим, с Шариком. Или с Дружком. А что? Чем не сюжет для мелодрамы? "Таня и Дружок". В конце оба умирают от чумки, – Таня устало уронила голову на руки, но вдруг встрепенулась и нервно добавила:

– И, кстати, с чего ты взяла, что я вообще хочу с кем-то знакомиться?

– Знаешь, Танек... Только ты пойми меня правильно... – вкрадчиво начала Люба. – В Великой Конкордии есть такое общество для молодежи – "Чистая земля".

– Слышала. Это которые убирают везде за бесплатно, что ли?

– Да нет, убирают материализаторы. Материализаторы Абсолютной Чистоты. А парни и девушки из "Чистой земли" – они другую чистоту блюдут. Половую, – пояснила Люба. – Я когда в Хосрове была, мне сунули проспект, пропагандистский... Там такие лозунги были!

– Лозунги?

– Ага. "Воздержался сегодня – воздержись и завтра!" Или такое: "Кому по силам воздержаться – легко за Родину сражаться!" Они там и среди семейных пар соревнования устраивают. Кто дольше воздержится.

– Ай молодцы, – угрюмо процедила Таня. – Только к чему ты мне все это рассказываешь?

– Да ни к чему. Просто хочу знать, не вступила ли ты, случайно, в ряды общества "Чистая земля"? Не попала ли в сети коварной конкордианской пропаганды?

В комнате повисла неловкая пауза.

Таня тупо пялилась в планшет. Нарядная, праздничная Люба наматывала на шею нежный белый шарф из ангорской шерсти, примеряла у зеркала пушистый берет, тоже белый...

Вдруг Таня резко повернулась к Любе. Щеки ее пылали.

– Ну, а что ты предлагаешь, Люб? Что? Вот ты конкретно что-то предлагаешь? Или тебе просто поиздеваться надо мной хочется?

– Издеваться не люблю и не умею. За издевательствами к комендантше лучше обращаться, к тете Клаве. Это раз, – строго сказала Люба. – И я тебе совершенно конкретно предлагаю пойти со мной. Это два.

– А куда это ты собралась?

– В культурный центр "Перископ". На литературный вечер. Мне там Андрюха свидание назначил!

– С каких это пор твой подводник интересуется литературой?

– Литература ему до лампочки, – простодушно ответила Люба. – Просто народу на вечере ожидается много. Вот их группу в полном составе и отрядили, чтобы следили там за порядком. А вдруг господа-поэты вздумают безобразничать?

– А-а, понятно... Так себе и представляю – половина народу пьет портвейн в буфете, а вторая половина употребляет прямо в зале, под чтение стихов. Носы красные, перегаром несет... А бедным кадетам все это карауль!

– Какая же ты все-таки язва!

– Такая уродилась! И если кому-то не нравится, я себя любить совершенно не заставляю! – с этими словами Таня вновь уставилась в экран и с наигранным энтузиазмом принялась рассматривать вторую резную крышку Голубиного Саркофага.

Крышка была искусно инкрустирована лазуритом уникального химсостава, залегающим, между прочим, на соседней от Авлиды планете Каринтия. Каким образом, дорогие товарищи, лазурит с Каринтии очутился в распоряжении декораторов саркофага, творивших в доиндустриальную эпоху, при полном отсутствии не только ракето-, но и самолетостроения? Правильно, товарищи. Перед нами – еще одна загадка ксеноистории!

Таня была уверена, что Люба непременно обидится и уйдет на свой вечер, громко хлопнув дверью.

Но ничего не нарушило тишину комнаты. Лишь за спиной у Тани деликатно заскрипела половица.

– Ну Танюшка, ну зайка... Не будь же ты такой противной! – ласково пропела Люба, касаясь своей напудренной щекой Таниной горячей шеи. – Пойдем со мной. Развеешься.

 

 

 

 
 
 

 

 

 

 

Rambler's Top100
Осенью 2005 г. была написана новая повесть "Дети Онегина и Татьяны". Действие повести происходит в мире трилогии "Завтра война". Рассказ "У солдата есть невеста" вышел в сборнике "Новые легенды 2005" санкт-петербургского издательства "Азбука". Вышел роман "Время – московское!". Книга является последним томом трилогии "Завтра война". Кто победил: мы или Конкордия?