Новости
Произведения
Об авторе
Скачать книги
Галерея
Миры
Игры
Форум
На первую страницу  
 
 
Знак Разрушения

 

 

Глава 8. Владыка Степей

562 г., третья неделя месяца Алидам

Наратте было на вид лет сорок, но, не в пример своему знаменитому и грозному отцу, он был толст, его подбородок несколькими тугими складками спускался на грудь, а короткие пальцы с виду были более привычны к бараньим ребрышкам, нежели к мечу.

Зал, в котором он принял гостей, был поразительно прост – шагов двадцать в длину и столько же в ширину – с невысоким потолком, которого, собственно говоря, не было. Его заменяли уложенные крест-накрест балки, заплетенные виноградом. В стенах были глубокие ниши, а в нишах – неподвижные, словно изваяния, щитоносцы дворцовой стражи.

Кроме них и Наратты в зале не было ни души.

Одетый в простой длинный халат, грютский правитель сидел на необычном троне, роскошь которого с лихвой покрывала невзрачное убранство всего остального. Трон был более всего похож на увеличенный ослиный череп с глубокой вмятиной между глаз, где и помещалось внушительное седалище Наратты. Трон-череп был богато инкрустирован яшмой и сердоликом и создавал настроение трудно выразимого на словах загробного неуюта.

Герфегест и Элиен вошли уже довольно давно, но Наратта, словно бы совершенно не замечая их, продолжал сосредоточенно просматривать некий пергаментный свиток.

– Достойный сын Эстарты! – неожиданно для самого себя изрек Элиен. – Не последние люди Сармонтазары пришли к тебе и не пристало им ждать здесь твоей благосклонности дольше долгого.

Наратта оторвался от своей писанины и окинул цепким взглядом пришедших.

– Сарна ат? – спросил он недоуменно.

Герфегест, поклонившись, перевел. Его дипломатические витийства сводились к тому, что его спутник, Элиен, изволил выразить свое восхищение пышностью никогда ранее не виденного Сердца Степей и простотой, которой окружены грютские правители.

Наратта ухмыльнулся, отложил свиток, отер взмокший лоб огромным шелковым платком и ответил. Его длиннейшую речь Герфегест выразил для Элиена так:

– Он приветствует нас. Ему нравятся слова северянина, тебя то есть. Он уделит тебе должное внимание. Но пока что он должен поговорить со мной. Ты не обидишься?

Элиен пожал плечами, дескать, пожалуйста. Но на самом деле он, конечно, обиделся: Наратта хочет говорить в первую голову с каким-то безродным контрабандистом, а отнюдь не с ним, Элиеном, сыном Тремгора из достойного рода Акретов, что ведет свое начало от самого Кроза Основателя!

Наратта что-то проворчал щитоносцам и те, вежливо указуя Элиену дорогу своими шестоперами, проводили его в смежный покой, где – о чудо! – царила невиданная роскошь, расхаживали крутобедрые и кругложивотые девушки, подносили хмельные напитки и сладости.

Элиен, пропитавшийся по самые пятки пылью степей, небритый, со здоровенной железной лепешкой щита Эллата, с мечом и багажом подарков Леворго и судьбы, впервые за свое путешествие ощутил непривычную, светскую неловкость. Словно бы потрепанный хромой ворон среди пестрых пав.

 

***

Когда Наратта наконец пожелал говорить с Элиеном, тот был на совесть вымыт ласковыми руками прислужниц, чисто выбрит, сыт медовыми лепешками и трезв как только бывает трезв человек после полутора кувшинов аютского зимнего вина.

Герфегест, судя по выражению его лица, только что услышал от грютского правителя не самые приятные вещи. Сам же Наратта выглядел довольно легкомысленно. Он расхаживал по залу, почесывая за ухом все тем же пергаментным свитком, и, как только показался Элиен, принялся говорить. Герфегест с обреченным видом исполнял обязанности толмача.

– Я знаю, – говорил Наратта устами Герфегеста, – кто ты, и знаю, что ты был хорошим начальником над Фараммой и моими воинами. Не твоя вина в том, что исчадия Хуммера изъяли их сердца. Я знаю также, что оружие, которое вижу в твоих руках, принадлежит Мудрому Псу Харрены, достойному противнику моего отца. Также мне ведомо, что Эллат стар, но не сомневаюсь в том, что рассудок его пребывает в добром здравии и верю в выбор почтенного сотинальма. Я также оповещен о том, что ты немного повздорил с добрым Сматой, – (пока они добирались в Радагарну, Элиен успел усвоить, что так зовут одноглазого; сын Тремгора, правда, решительно отказывался понимать почему он "добрый") – и хотел бы просить тебя не судить о волке по одной его шерстинке.

Наратта на мгновение замолк.

– Чего я не знаю, Элиен, так это цели твоего пути, ибо ее не знает и наш добрый Тоф, – при этих словах Герфегест, кисло улыбнувшись, ткнул себя в грудь пальцем, – но я не имею привычки любопытствовать попусту. Иди с миром, Элиен. Однако прежде дослушай меня до конца.

Красноречие, определенно, было сильной стороной Наратты. "Но красноречие и краткость – плохие друзья, – подумал Элиен. – Мне крупно повезет, если он успеет выговориться прежде, чем на моих ладонях прорастут волосы и поседеют красные стены Радагарны."

– Мой отец проиграл войну. Мы сейчас не говорим о том, плох он был или хорош, мы говорим о том, что война была проиграна и память о том поражении жжет сердце каждого грюта. По праву крови и по Праву Народов я являюсь законным преемником своего отца, а ты, Элиен, являешься преемником Эллата, победителя моего отца. Мы встретились, история повторилась, но суждено ли повториться исходу борьбы Севера и Юга?

Элиен еще не понял, к чему клонит Наратта, но слова царя грютов нравились ему все меньше.

– Итак, сама судьба вложила в мои руки возможность смыть позор поражения, не погубив при том ни одного человека, ибо есть под солнцем мир, ничем не худший нашего, и есть воины, ничем не худшие настоящих. Имя этому миру – Гинд-а-Арет или, как говорите вы, северяне, Хаместир. Мои условия просты. Ты останешься здесь ровно настолько, сколько того потребует одна партия. Играть будем, как и заведено, втроем: ты, я и мой смышленый раб Алаш. Если ты выиграешь, – при этих словах Наратта состроил довольно-таки презрительную мину, – значит, поводья судьбы безраздельно принадлежат в этом мире северянам и ты беспрепятственно продолжишь свой путь, получив от меня чего только душа пожелает. Если выиграю я – не обессудь, оружие Эллата станет по праву моим.

Было совершенно ясно, почему Наратта не оговаривает случай победы упомянутого только что Алаша. Потому что раб во всем верен своему господину и, несомненно, будет ему подыгрывать, хотя это строжайше запрещено правилами Хаместира и для таких игроков Правом Народов предусмотрена особая злая казнь. Но что значит Право Народов для грютского царя, одержимого жаждой мести?

– Ты согласен? – испытующе глядя в глаза Элиену, спросил Наратта. Не дожидаясь ответа, он продолжил свои словоизлияния:

– Все время игры ты будешь окружен вниманием и заботой, какая только выпадает на долю гостей, которым хватает мудрости не перечить толстому барсуку Наратте. Прочих гостей своим плетением покрывают в дворцовом колодце ткачи иной мудрости.

Уж о чем о чем, а о невиданных слепых пауках, размером с лошадь, которых грюты называют "хонх-а-раген" – "ткачи мудрости" – Хаулатон в "Ре-тарских войнах" писал подробно и явно не без удовольствия.

Элиен читал "Ре-тарские войны". Наратта, конечно же, знал об этом. Потому что любой знатный северянин зачитывался в юношеские годы этим знаменитейшим сочинением Хаулатона, о чем Сармонтазаре хаживало немало плоских анекдотов. Таким образом, слова грютского правителя заключали совершенно недвусмысленную, преднамеренную угрозу.

Итак, у Элиена был не самый богатый выбор: либо принять предложение Наратты и играть в Хаместир без надежды на победу, а после распроститься с оружием Эллата, что было равнозначно гибели при первой же встрече с кутах, либо погибнуть сразу, в колодце среди "ткачей мудрости".

В любом случае, тщеславие Наратты передавало Сармонтазару в руки Октанга Урайна. В руки зла. Еще полгода назад Элиен, не вступая в пререкания, пустил бы в ход оружие. И наверняка погиб бы под копытами грютской конницы на нешироких улицах столицы. Но плохие времена неспешно учили его обузданию страстей и сердечных порывов.

– Я готов начать игру завтра вместе с рассветом, – ответил Элиен.

Наратта удовлетворенно кивнул. Столь же удовлетворенно, словно бы он брался переводить не только слова, но и жесты, кивнул Герфегест.

 

***

Элиен долго не мог заснуть. Отослав прочь стайку хорошеньких, как магдорнские рыбки, рабынь, пытавшихся увлечь его в сладострастный омут местного гостеприимства, он лежал на низкой просторной кровати, закинув руки за спину, глядел в высокое окно, где добрым знаком поблескивал недосягаемый Зергвед, и припоминал все, что знал о грютах, о Хаместире, о свей цели. Элиен был далек от отчаяния, но дела обстояли действительно плохо и их надо было как следует обдумать.

Он, Элиен, нежданно-негаданно оказался совсем один против огромной и могущественной Степи, которая, поглядывая на него лукавыми глазами Наратты, предложила вроде бы невинное развлечение: постучать по разноцветной доске деревянными фигурками. Это было хуже всех предыдущих опасностей, потому что здесь воинские доблести и оружие были бессильны.

Элиен вспомнил как совсем еще сопливым десятилетним мальчишкой впервые в жизни был допущен к Хаместиру. Шестиугольная доска, разбитая на триста восемьдесят четыре треугольника, казалась необъятной. Цвета полей – желтые, фиолетовые, красные, голубые, черные, оранжевые, коричневые, зеленые – не имели для него, непосвященного, никакого смысла.

Треугольные фигуры, то собиравшиеся в башни, то расползавшиеся по доске как тараканы, превращающиеся друг в друга, а затем рассыпающиеся на две, а то и на три новых, создавали вкупе с пестрой доской впечатление первозданного хаоса, лишенного даже намека на порядок. Сегэллак с улыбкой посмотрел на недоумевающего Элиена и сказал:

– Да. Я знаю, что ты думаешь. Сам я пятьдесят лет назад думал так же. Но поверь мне, Элиен: в Хаместире заключены все законы мирового движения. Тот, кто выигрывает в Хаместир, выиграет и большую битву. А тот, кто постигнет его тайную гармонию, станет равным Тому, Кого Хуммер Лишил Значений.

Правила Хаместира сложны только на первый взгляд. На деле они естественны, как ажурная тень яблони на мозаичном полу или вязь древних письмен на ласарских воротах.

Игроков обязательно трое, ибо, как сказал когда-то Лид, "не устоять доске на двух опорах". Каждый игрок олицетворяет правителя, владеющего изначально равными землями и равным войском. Все фигуры называются Людьми, хотя среди них есть и Колесницы.

Фигуры могут собираться в башни, что похоже на войско в тесном боевом построении. Фигуры могут улучшать свое качество: Меченосец становится Всадником, Всадник – Колесницей. Есть Цари, без которых Люди в пределах Царств неподвижны.

Мощные фигуры, например, Колесницы, могут распадаться на Меченосцев и Всадников, которые на особых полях становятся Всадниками и Колесницами. Так происходит умножение и улучшение войска.

Фигуры противников уничтожают друг друга по честным законам – убивая другого, ты сам теряешь часть своей силы. Цель игры – захватить Крепости на Центральном Холме. Если какому-то из игроков, которые в ходе партии именуются Лутайрами, удается удержать эти крепости в течение трех ходов, он считается победителем. Тогда на Центральном Холме водружается Тиара – почти такая же шестисторонняя пирамидка, какая была вставлена в рукоять меча Элиена.

В Хаместире трое игроков и каждый из них сражается сам за себя. Двое могут вывести из игры третьего, но в ходе схватки с ним каждый будет бояться потратить больше сил, чем его временный союзник, и потом проиграть, оставшись с ним один на один. Поэтому тайные сговоры между игроками не выгодны в первую очередь самим заговорщикам.

Хаместир – прежде всего состязание в политической хитрости, в коварстве, в умении заморочить голову противникам, столкнуть их лбами и, враз высвободив накопленные силы, швырнуть свои башни к Центральному Холму. Да не забыть прикрыть башнями помельче свои фланги. Да хорошо бы истребить часть вражеских Царей в сопредельных Царствах. И совсем хорошо – закрыть выходы из Туннелей, чтобы неприятельские вылазки не вредили твоим тылам.

Получается это? Полностью – почти никогда, потому что невозможно иметь сил больше, чем есть у обоих соперников, вместе взятых. И даже если удается нанести им сильный удар и захватить Крепости Холма, после этого практически невозможно удержать их положенные три хода. Ибо, по правилу слабейших, в это время два других противника имеют полные основания забыть о своих распрях и обрушить на дерзкого выскочку всю свою объединенную мощь. Вот почему игра в Хаместир имеет один недостаток, который поэзия пытается представить достоинством – неимоверную продолжительность.

Последнее беспокоило Элиена едва ли не больше всего. Знак Разрушения должен быть описан как можно скорее! А он будет тратить драгоценные дни и, возможно, недели, на возню вокруг Центрального Холма, он будет сушить мозги над Кругами Преумножения, в то время как очередной Круг Преумножения Воинства Хуммера будет подходить к концу и в Соляной Чаше расколет толстую скорлупу яйца Кутах над Кутах.

***

Игроки в Хаместир почти не говорят. Фраз, точнее, словесных формул, разрешенных правилами, совсем немного: "Тиара Людей", "Тиара Царей", "Перемещения завершены", "Правило слабейшего" и "Сыть Хуммерова".

Последняя формула не несет в игре смысловой нагрузки и разрешена правилами ради того, чтобы неудачливый игрок мог хотя бы немного отвести душу. Например, если его только что прогнали из Крепостей Холма или чересчур сильно побили неприятельские Колесницы.

Каждый игрок в Хаместир знает эти формулы по меньшей мере на трех языках – ре-тарском, грютском и варанском – и не нуждается в переводчике.

В тенистом дворцовом саду, под раскидистыми тутовыми деревьями, стоял каменный стол, окруженный тремя змееногими стульями. На столе было вырезано игровое поле, инкрустированное драгоценными камнями положенных цветов. Фигуры ждали своих повелителей в резных костяных шкатулках.

Наратта, пользуясь услугами Герфегеста, произнес пространную речь о чести и достоинстве игроков в Хаместир. Затем он мимоходом представил Элиену Алаша – невысокого грюта лет тридцати пяти, на чьем бесстрастном лице была написана готовность играть в Хаместир до скончания дней Сармонтазары – и предложил приступать.

Герфегест пожелал Элиену удачи, посоветовал следить за Царями Наратты – тот, дескать, обращается с этими фигурами особенно ловко – и удалился в одном ему известном направлении. Похоже, Герфегест пользовался при грютском дворе особыми привилегиями.

Игра началась в полном молчании. "Перемещения завершены", – то и дело произносил кто-то. И все.

Алаш, вопреки опасениям Элиена, вел себя достаточно независимо и сильно досаждал своему хозяину дерзкими вылазками. В час Орниделен игроки прервались на обед. Потом продолжили.

"Тиара Лутайров", – произнес уже в сумерках довольный Наратта, загромождая шестью высоченными башнями Крепости Холма.

"Правило слабейшего", – едва ли не хором заявили Элиен и Алаш.

"Сыть Хуммерова", – прошипел Наратта через два хода, когда остатки его башен, блокированные в чужих царствах, были добиты Колесницами Элиена.

Игра продолжалась.

***

Уже вечером, при свете многочисленных светильников, развешенных на ветвях тутового дерева, партию было решено перенести на завтра. Появился Герфегест. Он легкомысленно осмотрел доску, цокнул языком, подмигнул Элиену и осведомился:

– Не хочет ли достойный сын Тремгора сказать что-нибудь великому Наратте помимо "Перемещения завершены"?

Элиен хотел. Наратта, у которого целый день чесался язык и он с трудом удерживал себя от болтовни, памятуя о правилах, с готовностью согласился. Они перешли в тронный зал.

– Мое время дорого и дорого не только мне, но и всей Сармонтазаре, а значит, и Асхар-Бергенне тоже, – начал Элиен, взывая к Гаиллирису, чтобы тот на время залепил свинцовой печатью красноречивые уста Наратты. – Я должен успеть уничтожить силу Урайна прежде, чем его кутах появятся под стенами городов Севера и Юга. Отпусти меня, повелитель, и после того, как я исполню свое предназначение, оружие Эллата само ляжет к твоим ногам. Но прежде оно должно обагриться черной кровью Урайна.

Наратта ответил не сразу. Он прошелся по залу, пнул ногой свой диковинный трон, пробормотал что-то невнятное себе под нос, окинул взглядом щитоносцев в нишах, чьи шестоперы тускло поблескивали в неярком свете горящего конопляного масла.

Наратта преобразился – его тучность больше не бросалась в глаза, он утратил сходство с барсуком. Сейчас его можно было принять скорее за могучего и свирепого медведя. Голос Наратты тоже преобразился:

– Мой дед зарубил Девкатру и швырнул его мозги на поживу степным волкам, чтобы злу больше не было места в Асхар-Бергенне. Мой отец разыскал череп Девкатры и завладел былой силой Пса Хуммера; эта сила вошла в его сердце и тяжкий молот грютской мощи вознесся над Сармонтазарой. Но твои соотечественники силой своих клинков смогли отвратить нас от призрачного сияния славы Спящего в Лон-Меаре. Тридцать лет назад грюты навсегда покончили с темным мороком Хуммера в своих сердцах. Мертвые обрели покой в своих могилах, живые вернулись к ароматным ветрам степей. Череп Девкатры ты можешь видеть и сейчас, – Наратта указал на свой диковинный трон. – Вот уже тридцать лет я каждодневно водружаю на него свое седалище. Но мы, грюты, стали непроницаемы для зла и нам ничего не сделается, даже если череп самого Хуммера – если только у него есть череп – будет водружен на рыночной площади Радагарны. Мы, грюты, всегда будем несокрушимой защитой Сармонтазары от любых нелюдей. Но чтобы мы смогли одолеть Урайна и его кутах, с нами должно быть оружие Эллата. Я не могу отобрать его у тебя, ибо сказано: "Лишь по доброй воле дарение и Игра могут сменить владельца Поющего Оружия и сохранить притом его главную силу". И я не хочу отбирать его у тебя, ибо ищу мира и дружбы с Севером. Теперь ты знаешь, чего хочу я, и теперь ты, молодой северянин, быть может, поймешь, что лучший выход для тебя – проиграть в Хаместир и спокойно возвращаться в родной Ласар, дожидаясь известий о победе грютского войска над скверными петухами Урайна.

Герфегест изменил своей обычной манере сокращать перевод до необходимого минимума. Он перевел все до последней буквы. Слишком многое зависело от исхода этого разговора.

Герфегест с тревогой посмотрел на Элиена, чья ладонь давно уже покрывала рукоять меча. Это могло быть движение защиты – так ребенок прячет щенка, судьбу которого решают сейчас за стеной комнаты его родители – но могло быть и плохо подавляемое стремление к кровавому безобразию.

Но Элиен и не думал драться, хотя слова Наратты поставили его на шаткую грань между высокородным спокойствием и вспышкой бешеной ярости.

– Ты говоришь, грюты стали непроницаемы для зла. Я верю тебе, но даже ты, грют из грютов, сын грюта и внук грюта, вполне проницаем для железа, для клыка, для Когтя Хуммера, не так ли? Твои слова о зле вкусны для моих ушей, но в моих глазах еще стоит горечь Сагреалы, я все еще вижу, как дымится сердце доброго уллара Фараммы. Сила Урайна велика! Десяток его кутах стоит сейчас больше, чем целый теагат твоих отборных бойцов. Чтобы подорвать его могущество надо уничтожить Чашу. А чтобы уничтожить Чашу следует предпринять опасное путешествие. Этот путь – мой и ничей больше. Отпусти меня, Наратта, сын Эстарты, и ты войдешь в память потомков как мудрейший из мудрейших.

– Нет. Пусть наш спор рассудит Игра. Анима-тхат!

Элиен удивленно вздернул брови.

– Анима-тхат?

– Плохо переводится, – пожал плечами Герфегест. – Очень сильное заклятие, которое произносят обычно при вынесении смертного приговора.

Элиен ответил скептической миной.

***

Прошли еще четыре дня Игры. Люди на доске умножались, погибали, вновь умножались, но никому не удавалось достичь победы или хотя бы подавляющего численного преимущества, позволяющего надеяться на победу.

Элиен волновался. Лето кончается, сила Урайна крепнет, а он здесь удовлетворяет пустые амбиции диковатого царька. Наратта приложил достаточно стараний, чтобы Элиен не сбежал. Всюду сына Тремгора сопровождал вроде бы почетный эскорт из двенадцати щитоносцев, и тот никак не мог улучить удобного момента, чтобы хотя бы посовещаться с Герфегестом.

Элиен начал задумываться о побеге. Но чем дольше он обсуждал с раковиной различные варианты, тем яснее становилось, что побег не сулит ему ничего хорошего. Наратта, несмотря на свои заявления о мире и дружбе с Севером, наверняка не остановится ни перед чем, лишь бы Элиен не покинул Асхар-Бергенну вместе с оружием Эллата.

***

– Милостивый гиазир, пробудись, – горячий шепот Гаэт был, пожалуй, единственным звуком во Вселенной, способным пробудить Элиена от самого крепкого сна. – Пробудись!

– Что случилось? – спросил сонный Элиен, почувствовав неладное.

Этим вечером он приказал приглянувшейся ему рабыне из уманны Наратты навестить его. Ничего не подозревающая смуглянка с миндалевидным разрезом глаз и округлыми пышными бедрами явилась в назначенный срок.

Исходя из довольного выражения ее милого личика Элиен заключил: она очень гордится тем, что северянин, оставшись холоден ко всем остальным ее подругам, выбрал именно ее. И она была готова на славу попотчевать воина, с которым почтителен сам великий Наратта, своими умелыми ласками.

Но у Элиена был свой план на эту ночь. Он вынул из сарнода браслет. Черных камней в нем теперь было на два меньше, чем в тот день, когда он получил его над телом Кавессара. Элиен понимал, что утром следующего дня он не досчитается и третьего.

Сын Тремгора вздохнул. Эту несложную закономерность мог бы заметить любой, кто умеет считать, но расстраиваться по этому поводу мог лишь тот, чье сердце ранила трогательная итская девушка. Олененок.

Элиен поцеловал персиковую щеку Гаэт и привычным жестом попытался нащупать рядом с собой оружие Эллата. Пустота. Голова раскалывалась от жуткой боли в висках.

– Та рабыня, которую ты призвал, чтобы увидеть меня еще раз, была зла к тебе. Прежде, чем ты надел ей на руку мой браслет, она успела подсыпать тебе в питье снотворное зелье. Увы, я догадалась об этом только сейчас! – Гаэт была встревожена.

Элиен прислушался. Полная, непроницаемая тишина.

Глаза постепенно привыкали к темноте, которая все-таки не была непроглядной – сквозь окно сочился свет звезд и восходящей луны. Элиен взял кресало, зажег светильник. В комнате все было без изменений, если не считать отсутствия оружия Эллата. Ну держись, Наратта, сын Эстарты.

– Прости меня, Гаэт. Мне придется ненадолго покинуть тебя, моя девочка, – прошептал он, с трудом отрывая взор от ее соблазнительного плоского живота и упругой груди, за которую правитель Наратта не задумываясь отдал бы лучшую половину своей уманны.

– Удачи тебе, милостивый гиазир, – Гаэт откинулась на шелковые покрывала грютского ложа.

"Увижу ли я ее еще раз?" – спросил себя Элиен, в сотый раз обещая себе более не пользоваться браслетом из черных камней. Слишком много боли приносило ему расставание.

***

Элиен подошел к двери, которая оказалась незапертой – знак уважения к гостю-пленнику. А чего бояться, все равно не убежит – за дверью постоянно находились четверо щитоносцев.

Объясняться с ними Элиену было некогда. Как только один из них показался в дверном проеме, вопрошая "По какой надобности, гиазир?", сын Тремгора вырубил его прямым ударом в горло, обрушил его обмякшую тушу на второго, показавшегося слева, а с двумя оставшимися разобрался тупым концом перехваченного копья.

К этому моменту очухался второй. Элиен огрел его прямо по макушке огромным щитом – благо, здесь потолки были высокими и замах получился что надо – и, прихватив у стражников копье и шестопер, выбежал во двор.

По его представлениям, чтобы добраться до покоев Наратты, ему требовалось сразиться по меньшей мере с тридцатью щитоносцами. Выбора у него не было, поэтому Элиен попытался внушить себе, что эта перспектива – самая что ни на есть распрекрасная.

Пробежав по аллее, усаженной кипарисами, он оказался перед невысокой оградой с калиткой, у которой обычно дежурили щитоносцы. За оградой находилась уманна – обитель многих жен и наложниц Наратты – а за ней мужская половина дворца.

Гостевые покои, в которых жил Элиен, недаром находились неподалеку от уманны – предполагалось, что почетные гости в любой момент могут разделить ложе с любой из жен царя. Грютским царям, похоже, ревность была неведома.

Охраны не было. Живой охраны не было. За калиткой Элиен увидел на земле два темных пятна – тела щитоносцев.

Чувствуя, что во дворце творится что-то неладное, он обогнул уманну и попал в сад, где они обычно мучились над Хаместиром.

Стражники, которые охраняли Хаместир, дабы ни зверь, ни человек не могли изменить позицию на доске, тоже были мертвы.

Элиену послышался странный шум во дворце. Он замер, прислушиваясь. Шум приближался.

В сад выбежал Наратта. Оружие Эллата было слишком тяжело для него – он громко сопел и ругался хриплым, подсаженным голосом. Его лицо было мертвенно-бледно – сродни луне, которая освещала спящую Радагарну, дворец и незадачливого спасителя Сармонтазары.

Спустя мгновение Элиен понял все. Вслед за Нараттой в саду появились серебристые тени. Одна, две... Четверо кутах стремительно преследовали Наратту. Прыгнуть им мешали деревья. Элиен бросился к грютскому царю.

– Оружие мне, быстро! – потребовал Элиен.

Наратта не понял слов своего гостя, но выражение его лица говорило само за себя. Не приходилось сомневаться, что потомок Кроза готов убить грютского царя голыми руками, опередив в этом деле кутах.

Наратта поспешно отдал Элиену и щит, и меч, приняв от него шестопер и копье щитоносца. Царь не собирался покидать Элиена. Потомок Кроза подумал, что сын Эстарты, может, и самонадеянный дурак, но все-таки не последний трус.

Кутах приблизились. Элиен с омерзением глядел на их тела, на нечеловеческие головы, на выгибающиеся назад колени. Хороших воинов нашли себе гервериты, статных и видных, за таких любая девка пойдет!

Один харренский воин против четверых кутах (Наратту Элиен вообще не брал в расчет) – не лучшее соотношение, если вспомнить, сколько их было, харренских воинов, на берегах Сагреалы.

И тут Элиен понял, отчего Наратта называл щит и меч Эллата Поющим Оружием. Сталь клинка вмиг засияла пурпуром, щит – золотом, и они согласно издали высокий переливчатый звук.

Кутах он пришелся явно не по вкусу. Твари ответили Поющему Оружию своим нестройным душераздирающим криком. Элиен первый раз в жизни ощутил, как его существо сливается с оружием Эллата в единое целое. Щит стал его кожей, меч – продолжением его руки. Холодная расчетливая ярость блеснула в мозгу сына Тремгора.

Один из кутах прыгнул и началось боевое безумие. Встретив непробиваемую сталь щита, меч врага высек фонтан золотистых брызг, которые, похоже, временно ослепили противника. Элиен сразу же воспользовался этим и легко, как соломенное чучело, проткнул грудь нападающего насквозь.

Тело врага полыхнуло багрянцем и распалось на стаю зимородков. К ужасу уцелевших, птицы не разлетелись, как это уже было на Сагреале. На землю упали лишь комочки обугленной плоти. Неуязвимые для обычного оружия, кутах были бессильны против Поющего Меча в руках истинного хозяина.

Трое кутах разом напали на Элиена. Уже не с налету, а так, как сделали бы обычные опытные бойцы: обступили с трех сторон, чтобы Элиену пришлось защищать и себя, и Наратту. Сыну Тремгора вовсе не хотелось, чтобы поутру грюты нашли своего повелителя мертвым среди кучи обгоревших зимородков. Рассказывай потом хонх-а-раген, слепым паукам, любые небылицы про кутах!

Самое умное, что мог сделать и, к счастью, сделал Наратта – выбросить бесполезное копье и подобрать меч убитого кутах. Так они и сражались – грютский царь и Звезднорожденный, спина к спине, а вокруг них хороводили три серебристые молнии.

Кутах были все-таки очень ловки. Одному из них удалось, улучив момент, буквально подкатиться Наратте под ноги и полоснуть его по коленям. Но грютский царь успел блокировать второй удар кутах, нацеленный ему прямо в живот, а Элиен, перекрутившись юлой в классическом движении "бражник обихаживает подругу", перерубил кутах поперек спины.

Оружие Эллата пело победу. Соотношение сил изменилось: двое против полутора. Элиен стал брать в расчет Наратту. Но грютский царь, увы, теперь стоял на коленях, вопя от ужасной боли, и их дела были не столь уж хороши, как только что показалось Элиену.

Однако сад уже был полон щитоносцев, подоспевших на шум битвы. И хотя их оружие значило для кутах не больше, чем уколы соломинок для лесного вепря, присутствие хоть каких-то живых людей само по себе обнадеживало.

Кутах, отчаявшись завладеть оружием Эллата, бросились бежать. С легкостью перепрыгнув ощетинившийся копьями строй щитоносцев, они с паучьей цепкостью и быстротой забрались по дворцовой стене на крышу.

И тут просвистела стрела. Силуэт кутах на крыше вспыхнул уже знакомым Элиену багрянцем и опал грудой мелких комочков. Уцелевший кутах на мгновение замешкался и тотчас же вторая стрела положила конец и его существованию. Вслед за этим от крыши бесшумно отделились две огромные крылатые тени и, матово серебрясь в свете заходящей луны, ушли на северо-запад.

***

Они сидели в тронном зале вчетвером – Элиен, Наратта, Алаш и Герфегест. Колени Наратты были наспех замазаны грютским целебным настоем, но всем было ясно, что это не выход – царь был бледен, его бил озноб, слова давались ему с трудом.

Элиен, разгоряченный схваткой, нервно барабанил пальцами по щиту Эллата, исцарапанному мечами кутах. Алаш и Герфегест, неожиданно похожие, несмотря на разницу в росте, сидели в совершенно одинаковых позах, положив луки на колени. Лица обоих стрелков были равно бесстрастны.

Собранные по настоянию Герфегеста при помощи деревянных щипцов мечи кутах были осторожно сложены на соломенную циновку. Щитоносцы занимались телами своих товарищей.

Несмотря на ранение, Наратта оставался царем; первое слово по праву принадлежало ему. Герфегест, как обычно, переводил.

– Я глубоко виноват перед тобой, Элиен, и при свидетелях признаю свою вину. Видимо мы, грюты, не столь уж устойчивы перед дыханием Хуммера, как мне хотелось бы думать. Необузданная гордыня овладела мной, и я, следуя совету своего наушника Сматы, решился похитить у тебя оружие Эллата. Тебе в вино, Элиен, наложница подмешала сонного зелья но, хвала теням наших предков, ты оказался могучим мужчиной и смог найти в себе силы для пробуждения.

Элиен вспомнил о "наложнице", о своем олененке Гаэт, но уйти сейчас к ней, чтобы успеть до рассвета погрузиться в стихию любви, сын Тремгора не мог.

– Я любовался чеканкой щита и непостижимой уму грацией Поющего Меча, когда в зале появились эти мерзкие твари. Оружие Эллата не желало слушаться меня, но щитоносцы ценой своих жизней купили драгоценные мгновения, позволившие мне бежать в сад, где я и встретил тебя, сын Тремгора. Многое, однако, остается для меня неясным: откуда взялись стрелы, способные поразить кутах, и что за диковинные птицы покинули Радагарну после того, как враги были уничтожены?

– Птицы – прародители кутах и, видимо, именно они доставили в самое сердце степей своих мерзких сыновей-уродов. Как ты можешь видеть, царь, даже Радагарна, столь непроницаемая для зла, – эти слова Элиен произнес с особым сарказмом, – может стать ареной смертельной схватки с воинами Хуммера. Что же до стрел, для меня самого это остается загадкой.

– Осмелюсь ли я? – спросил Алаш и в глазах его вспыхнули задорные огоньки. – Оружие Эллата есть щит и меч, да. Но это не все, что может петь добрую песню. Где поющее копье, где поющий топор – не знаю. Но лук и колчан стрел – со мной. Думал всегда – просто лук, а стрелы отец говорил попусту не расстреливать. Пусть, дескать, лежат. Сегодня сплю, вижу дурные сны, Смату вижу, Хаместир вижу, просыпаюсь у себя и слышу орет кто-то не по-людски, вроде как в саду. Взял на всякий случай лук и отцовский колчан, прибежал, а там все вы. Кутах там. Я стрелял. Вы видели. Две стрелы пустил, двух кутах убил. Хороший колчан, доброе оружие.

Элиен нашел необычным, что рабу позволено иметь оружие, но промолчал. Другие народы, другие нравы.

– Кстати, Смата этот где? – спросил Элиен.

– Его ищут сейчас, – только и успел сказать Наратта.

Он уже давно вел борьбу с чудовищной болью в коленях и в правой руке, в которой он держал Коготь Хуммера во время схватки с кутах. Сейчас боль наконец победила. Глаза царя закатились, он упал без чувств.

Надо было что-то срочно делать. Алаш оглядел ладонь своего повелителя. Герфегест склонился над коленями Наратты. Элиен бросил быстрый взгляд на мечи кутах.

– Плохо, ладонь леденеет, – встревоженно сказал Алаш после быстрого осмотра. – Лед может подняться по руке до самого сердца. Элиен, его рука – твоя.

Сын Тремгора не сразу сообразил, что ему предстоит сделать. Но когда понял, медлить не стал. Снова вышел из ножен на свет меч Эллата. Сверкнула сталь, правая рука Наратты стала короче на ладонь.

Никогда еще Элиен не занимался исцелением царей и в тот момент истово просил Гаиллириса, чтобы впредь ему не пришлось делать ничего подобного. Отрубленную кисть, из которой не пролилось ни капли крови, Элиен наколол на острие меча и швырнул в огонь.

– С ногами тоже плохо, – заметил Герфегест. – Лучше, чем с рукой, может, удастся их спасти, но сейчас раны ширятся, словно бы тлеет торф.

Наратте, которому только что грозила смерть ото льда, теперь угрожало пламя.

– Если мы ему отрубим ноги, завтра он отрубит нам головы, – процедил Элиен, на совести которого уже числилась кисть грютского царя.

– Правильные слова, – задумчиво протянул Алаш.

– Хорошо, – решился Элиен, припоминая все, что ему доводилось слышать от Сегэллака. – Герфегест, объясни положение щитоносцам. Спроси, где здесь ближайшая кузница. Надо отнести туда Наратту и мечи кутах. Там же должен оказаться и я. Ясно?

Герфегест кивнул.

– И быстро, быстро, быстро! – проорал Элиен, чтобы подбодрить новоявленных спасителей царевой жизни и себя в первую очередь.

***

Добротная царская кузница, где со времен Гартота Хмурого ковалась смерть для неразумных соседей, была просторна и светла. Ранний летний восход уже прорезался на горизонте тонкой малиновой лентой, когда Элиен, Герфегест, Алаш и не приходящий в сознание Наратта оказались у самой большой наковальни, которая только имелась в грютской столице.

Щитоносцы, к счастью, были людьми понятливыми, а, может, понятливости им придала смерть полутора десятков товарищей. Так или иначе, они подчинялись Герфегесту беспрекословно.

Алаш раздувал мехи. Элиен легонько полоснул себя мечом по левой руке и наполнил кровью обычную трапезную чашу. Перехватив жгутом кровоточащую руку, он швырнул Когти Хуммера в горн. Они неожиданно легко расплавились в непривычную для глаза смертных полупрозрачную массу.

Сын Тремгора зачерпнул железным ковшом то, чем стали Когти Хуммера, и влил в расплав свою кровь. Блеснула ослепительная вспышка. Меч Эллата ответил из ножен глухим гудением, указывая Элиену, что тот находится на верном пути. В ковше осталась сухая серая пыль.

– Похоже, получается, – подмигнул Элиен сосредоточенно наблюдающему за ним Герфегесту.

Элиен втер без остатка серую пыль в колени Наратты, которые успели уже превратиться в две обугленные смердящие головни. Стоило пыли соединиться с ними, как колени начали постепенно бледнеть. Через некоторое время на месте черной обугленной плоти уже можно было видеть свежую розовую кожу.

– Все, – облегченно выдохнул Элиен. – Кажется, на этот раз смерть обошла грютского царя стороной.

– Ты когда-нибудь делал такие вещи раньше? – спросил Герфегест очень странным голосом, в котором Элиену послышались плохо скрываемое удивление и едва ли не испуг.

– Нет, никогда. О похожем лечении рассказывал мне мой наставник Сегэллак, но тогда речь шла о лечении от укуса ядовитых рыб. Я поступил по подобию.

– По подобию? – глухим эхом отозвался Герфегест.

– Да. А теперь я очень хочу спать. И я иду спать.

***

Элиен проснулся только под вечер. На пороге стоял Герфегест.

– С-с-сыыыть Х-ху-у-у-мм-мероо-о-ова! – прорычал-провыл Элиен, потягиваясь.

– Пробуждение героя, – прокомментировал его могучий зевок ухмыляющийся Герфегест. – Быстро приводи себя в порядок и готовься играть в Хаместир. Наратта тебя ждет не дождется.

– Играть? В Хаместир?! – рявкнул Элиен. – Я его что, лечил для того, чтобы до зимы протухнуть над доской?!

– Не думаю, – опроверг его предположение веселящийся Герфегест. – Брейся, умывайся, и идем. Смату, кстати, поймали.

– Да кто такой этот ваш Смата!? – не унимался Элиен, подымаясь с кровати. – Какой гадюки внебрачное дитя?

– Не знаю, – внезапно посерьезнев, ответил Герфегест. – Не знаю.

***

Наратта, по-прежнему бледный, но заметно повеселевший, сидел над доской. Место правой кисти теперь занимал бронзовый протез, а колени были наглухо замотаны шерстяной тканью, под которую, как знал Элиен, грютские знахари подкладывают паутину из коконов тутового шелкопряда.

Рядом с Нараттой скучал Алаш. Создавалось впечатление, что события минувшей ночи не оставили никакого следа в шершавой, как серые степные валуны, душе грюта.

– Привет тебе, потомок Кроза! – радушно улыбнувшись, сказал Наратта. – Привет тебе, северянин, без золотых рук которого осиротела бы половина моей любимой охраны!

Элиен сдержанно улыбнулся в ответ. Ему уже не раз приходилось слышать, что большинство щитоносцев являются сыновьями Наратты от рабынь из уманны.

Одна мысль не давала ему покоя – неужели неблагодарность грютского царя лишена мыслимых границ и неужели Наратта всерьез намерен продолжить схватку за оружие Эллата над Хаместиром? Герфегест, правда, шепнул Элиену по дороге, чтобы тот ни о чем не беспокоился, но уверения хитрого контрабандиста – одно, а башни, громоздящиеся на пестрой доске, – совсем другое.

– Скорее же садись за доску. Доведем начатое дело до конца! – с непонятным Элиену энтузиазмом воскликнул Наратта.

Решив до поры до времени не прекословить, Элиен сел на змееногий стул и Люди вновь пришли в движение.

Спустя несколько кругов, Элиен понял все. Наратта, полностью игнорируя растущую мощь Элиена, самоубийственно бросил все свои башни против Алаша. Тот с готовностью отвечал Наратте тем же. Вскоре против ста Людей Элиена на доске остались не более сорока фигур его противников.

На восьмом за вечер Круге Перемещений Элиен провозгласил Тиару Людей. Алаш и Наратта были бессильны изгнать его башни из Крепостей Холма и ко всеобщему удовольствию Элиен водрузил в центре доски небольшую шестигранную пирамидку – собственно, Тиару Людей, мало чем отличающуюся от Тиары Лутайров, которую хранила рукоять его меча.

Герфегест в продолжение всей игры с независимым видом прохаживался по саду, то и дело обрывая с деревьев поспевшие тутовые ягоды, и теперь присоединился к игрокам.

– Северянин! Ты одолел Хуммера дважды – и в бою с его воинами, и в поединке с его колдовской силой, которая пожирала мое тело, как огонь пожирает солому. Я стал бы самым неблагодарным человеком в Сармонтазаре, если бы попытался задерживать тебя и по-прежнему стремился к овладению оружием Эллата. Но я бы нарушил собственный внутренний закон, который есть у каждого из нас, если бы прервал незаконченную игру. Однако теперь игра завершена и ты волен поступать так, как велят тебе слова твоих достойных северных учителей. Я прошу тебя лишь об одном – останься у нас до завтрашнего утра. Завтра на рассвете свершится казнь над нечистым Сматой и завтра же ты сможешь продолжить свой путь. Алаш проводит тебя до Ан-Эгера.

– Хорошо, царь. Я уеду завтра. Сегодня же прошу позволить мне поговорить с одноглазым Сматой так, как я найду нужным. Его ответы могут сослужить моему делу хорошую службу.

Наратта не возражал.

 

Пути Звезднорожденных

563 г., Девятнадцатый день месяца Вафар

Шет окс Лагин услышал скрежещущий, омерзительный звук, отдаленно напоминающий тот, что издавал пыточный механизм, виденный им однажды в подвалах Исправительного Двора в Урталаргисе. Этот механизм растягивал в разные стороны два бруса, к которым были прикованы руки и ноги человека, обреченного на пытку. Неужели? Шет окс Лагин открыл глаза и осмотрелся.

В помещении было темно. Ни один луч света не нарушал монотонного черного однообразия. "Быть может, я уже умер?" – подумал Шет.

Тело, однако, было полностью послушно его воле. Скрежет возобновился, но ненадолго. Когда он затих, Шет начал вслушиваться в темноту, чтобы понять, что служит источником этого истязающего сознание звука. Зрение ничем не могло помочь Шету, поскольку его глаза не находили себе никакой пищи в кромешной черноте комнаты.

Он пошарил под одеждой, лелея надежду найти огниво, которого, разумеется, нигде не оказалось.

На ощупь Шет определил, что лежит на грубой веревочной циновке. "Похожие плетут смеги", – вспомнил он.

Варанец сел, подобрав колени к груди и оперев на них подбородок, и снова прислушался. Но скрежет более не повторялся. Наверное, его все-таки не будут пытать. Зачем?

И тут из тишины на Шета окс Лагина обрушился голос, размноженный многократными отражениями, которые не глушили, а наоборот, утраивали, удесятеряли каждое слово. Голос звал его по имени.

– Чего тебе от меня нужно? – спросил Шет окс Лагин, с трудом превозмогая чудовищную головную боль, которую вызвал к жизни голос, показавшийся Шету знакомым, как знакома человеку застрявшая в его ладони заноза.

– Ничего, кроме тебя самого, Шет окс Лагин. Великая Мать Тайа-Ароан породила нас в один день и наши судьбы сплавлены воедино до скончания времен!

Эхо повторяло сказанное со зловещей утомительностью. Стены комнаты вторили голосу звонким гулом. Голова вторила им. Шет был уверен, что в потолок, который в комнате все же имелся, были вмурованы сотни глиняных сосудов, делающие любой звук в комнате невыносимым. Но он ошибался.

Шет заткнул уши руками и свернулся на циновке словно младенец в утробе. Он не знал день сейчас или ночь и он не догадывался, почему ему не дозволено видеть солнце.

 

 

 
 
 

 

 

 

 

Rambler's Top100
Осенью 2005 г. была написана новая повесть "Дети Онегина и Татьяны". Действие повести происходит в мире трилогии "Завтра война". Рассказ "У солдата есть невеста" вышел в сборнике "Новые легенды 2005" санкт-петербургского издательства "Азбука". Вышел роман "Время – московское!". Книга является последним томом трилогии "Завтра война". Кто победил: мы или Конкордия?